Петр Друлак

Прага, Чехия

Перевод О.А. Ворожцовой, Э.В. Будаева МЕТАФОРА КАК МОСТ МЕЖДУ РАЦИОНАЛЬНЫМ И ХУДОЖЕСТВЕННЫМ

Abstract

Drulak P. Metaphors as Bridges Between Rational and Aesthetic. In

this essay Petr Drulak merges the sharp boundary between the rational inquiry of the world and its aesthetic experience. The author makes a survey of the history of the question proving that since Plato these two approaches have been looked upon as radically opposing. However, his analysis states that both scholarly discourse and aesthetic experience cannot do without metaphors.

More than that, his research on European integration and on war suggests that the very same metaphors may underlie both kinds of thinking. Thus, as acknowledged by Petr Drulák, the dialogue between rational and aesthetic is not only possible but also enriching to both kinds of experience.

В западном обществе традиционно проводится чёткая граница между рациональным познанием мира и его художественным переживанием. В то время как первое относится исключительно к царству науки, второе проявляется в искусстве. Традиционно воззрения учёных рассматривались не только как несовместимые с взглядами представителей искусства, но и всегда ставились на первое место, расценивались как единственный источник значимой информации о мире. В отличие от науки искусству, в лучшем случае, отдавалось должное за способность проникать в суть вещей, но в тоже время искусство постоянно критиковались за то, что сбивает с верного пути и наносят вред истинному знанию.

Показательны в этом отношении труды Платона и Аристотеля. Платон критически относился к художественным достижениям своего времени, которые он рассматривал как очень несовершенные попытки копирования чувственной реальности, которая сама является всего лишь плохой копией истинной сущности вещей. По Платону истинная реальность доступна только на основе рационального абстрагирования, которое даёт универсальную истину. С другой стороны - ни что не является настолько далёким от истины, как копия копии, созданная художниками [Plato 595-608]. Этот платонический идеал познания, основанного на рациональном абстрагировании и направленного на универсальное объективное знание, которое несовместимо с особенностями и чувственностью художественного переживания, является ещё одним из мифов современной науки и рациональности.

Даже несмотря на то, что Аристотель ценил искусство несколько больше чем Платон, его подход к художественному ос-мыслениб мира остался ограниченным. С одной стороны, он высоко ценил художественное озарение, заявляя, что поэзия ближе к истинному пониманию, чем история (Aristotle). С другой стороны, Аристотель предупреждал против загрязнения рационального познания поэзией, с её чувствами и образным языком. В этом отношении он развил идею Платона о рациональном познании. Платоническая наука, которая может открыть вневременные причинные законы вселенной, стала оказывать наиболее сильное влияние с началом развития естественных наук в XVII веке. В дальнейшем убеждение в существовании объективного знания о мире распространилось и на социальные науки. Это убеждение отдавало предпочтение объективной точке зрения на общественные науки, сформулированной на основе естественных наук, по сравнению с

субъективной точкой зрения гуманитарных наук, углубляя таким образом пропасть между рациональным и художественным.

Тем не менее, именно успех естественных наук привёл к серьезным сомнениям в возможности существования неизменного знания универсальных законов. Сначала теория относительности Эйнштейна показала что, считавшееся солидным научным знанием в любое время может быть поставлено с ног на голову. Но, что важнее, квантовая теория лишила науку уверенности, которая раньше ассоциировалась с научным знанием, таким образом, привнося концептуальные скрытые смыслы, которые противоречат тому, что обычно считается нормальным или рациональным.

Современная философия науки отреагировала на это и повернулась от платонического варианта определённого вневременного знания к признанию того, что знание обременено временем и социальными условиями. Карл Поппер (1959/2002), ярый критик платонического идеала общества, начал этот поворот, отрицая идею подтверждения гибких универсальных законов, и, замещая её идей опровержения гибких гипотез, подтверждённых доказательствами, которые, скорее всего, когда-то будут опровергнуты. С этой точки зрения наука больше не может давать вечные истины, она может лишь давать более или менее обоснованные гипотезы об устройстве мира. Последователи Поппера сделали притязания науки на объективность ещё более относительными, указав на социальную роль сообщества учёных в определении того, что является истинным, а что - нет, показав, что объективного знания, которым можно абсолютно объективно проверять теории, нет как такового, так как знания всегда зависят от теории [Kuhn 1962, 1993; Lakatos, Musgrave 1970].

Тем не менее, среди последователей Поппера именно Пол Фейерабенд пришёл к наиболее радикальным выводам, утверждая, что научная практика не должна быть ограничена традиционными методологическими принципами, основанными на объективистских идеалах, которые не могут стимулировать плодотворные исследования [Feyerabend 1993/1975]. В этой связи Фейерабенд [2004] также оспорил традиционное разделение науки и искусства как способов познания мира, указывая, что фактически они тесно взаимосвязаны. Он показал, что и в науке, и в искусстве существует набор несопоставимых парадигм, например, романский стиль vs. готический стиль в искусстве или физика Аристотеля vs. физика Галилея в науке, которые создают свои собственные относительные реальности, различия между которыми нельзя охватить понятиями прогресса, верификации или истинности.

Таким образом, Фейерабенд отрицает традиционное превосходство платонического абстрактного знания над художественным переживанием частного. По мнению исследователя, поэзия раз-

мышляла над индивидуальной идентичностью и общественными законами задолго до психологии и социологии, которые всё ещё во многом отстают от поэзии. Похожим образом он показывает, что законы формальной логики были открыты еще в классической трагедии. Фейерабенд предлагает заменить традиционное доминирование абстрактного знания на открытость общества множеству способов познания мира, как универсальных, так и частных, полезное знание из которых должно извлекаться демократическим выбором, а не диктатурой абстрактно-рационалистический догм.

Метафоры

Фейерабенд проницательно критикует самопровозглашённую объективность и истинность абстрактного рационализма, приходя к выводу, что наука и искусство, в действительности, не очень отличаются друг от друга. Тем не менее, он не предлагает никакого механизма, который бы сделал возможным диалог между этими, вероятно, близкими способами освоения мира. Более того, его настойчивое утверждение о несоразмерности различных научных и художественных методов познания, может привести к выводу о том, что подобный диалог вообще невозможен, так как каждый способ познания ограничен своей реальностью со своим собственным языком. Это ставит под сомнение саму возможность демократического выбора полезного знания, предложенного Фейерабен-дом, потому что никакой диалог, который мог бы подготовить почву для такого выбора, не может состояться между самодостаточными областями знания.

Рассмотрев мысли Фейерабенда о том, что наука и искусство близки друг к другу, а также его доводы об особенностях различных способов освоения мира, я пришёл к выводу, что можно найти общее основание, сближающее и позволяющее сранивать рациональное и эстетическое. Это общее основание - метафоры, без которых не может обойтись ни один способ освоения мира. В то время как значение метафоры в искусстве неоспоримо, её распространение на рациональное познание, возможно, не настолько очевидно. Отсюда следует, что необходимо краткое обсуждение роли метафоры в науке, и шире, самого понятия метафоры.

Метафору традиционно рассматривают как «приём осмысления чего-либо в терминах чего-либо ещё» [Burke 1945: 503 цит. по Cameron 1999a: 13]. Она связывает два различных явления, выявляя их сходства и идентичность. Лакофф и Джонсон [1980], чья теория метафоры взята за основу в данном исследовании, рассматривают метафоры, и как риторические фигуры, и как способ мышления. В их понимании метафоры объединяют две концептуальные сферы - сферу-источник и сферу-мишень, делая возможным понимание сферы-мишени в терминах сферы-источника. Другими словами, то, что мы знаем о сфере-источнике также относит-

ся и к сфере-мишени, так как метафора устанавливает формальную идентичность между ними, заявляя, что «А - это В». Это определение метафоры также включает в себя аналоговое мышление.

Удивительно высока степень зависимости от метафор аб-срактных и в основном опирающихся на математику естественных наук. История естественных наук полна примеров того, как неожиданные метафоры значительно углубили наши знания о мире и стали частью традиционного образа мыслей [йиИет 1974 цит. по ВоигсЛеи е! а1. 1991:194-195]. Например, Гюйгенс, рассматривая СВЕТ как ЗВУК, ввел понятие световой волны, что сделало анализ света более доступным для понимания. Рассматривая ЭЛЕКТРИЧЕСТВО как ТЕПЛО, Ом смог применить детально разработанное знание о последнем для изучения неизведанной области первого. На практике эти метафоры едва заметны, так как научная процедура заключается в использовании набора уравнений, разработанных для анализа сферы-источника (звук, тепло), при изучении сферы-мишени (свет, электричество).

Эта, на первый взгляд, нейтральная и объективная процедура заставляет нас забывать о том, что сама правомерность переноса знания заключается в определённой метафоре. Метафоры не только привносят в теории новое понимание явлений, иллюстрируя, таким образом, мощнейший механизм агв 1пуеп1епс11 [ВоигсЛеи е! а1. 1991: 5], но и дают саму возможность для логического построения и объяснения теорий. Таким образом, эти «научные метафоры» [ВоигсЛеи е! а1. 1991: 55] - сердце теорий, их суть «без которой теории были бы абсолютно бесполезны, и не заслуживали бы своего гордого имени» [СатрЬеЛ 1967; цит. по ВоигсЛеи е! а1. 1991: 196].

Что истинно в абстрактном мире естествознания, тем более истинно в области социальных наук. Даже базовые концепты, используемые в рациональном познании социума, неизбежно метафоричны [ЬатЬоигп 2001]: государства обычно метафорически представляются как ЛЮДИ, которые принимают решения, обладают органами, вступают в отношения, страдают от болезней, имеют настроение. Гораздо больше метафор предлагается для осмысления общества. Среди них наиболее часто используются концепты ОБЪЕКТА, движимого основанными на физических законах силами, СЕМЬИ или БОКСЁРСКОГО ПОЕДИНКА.

Важно, что едва ли какое-либо определение такого запутанного концепта как общество может обойтись без метафорической связи с менее запутанным и более знакомым понятием. В этой связи Де Ман (1978/1984) удачно демонстрирует неизбежность метафорического языка, показав, что Дж. Локк, несмотря на его низкую оценку образного языка, сам зависит от метафор. Похожим

образом Де Ман указывает на неотъемлемую и непризнанную роль метафор в работах Кондильяка и Канта. Также Платон, несмотря на его резкую критику образного языка поэтов, сам использует метафору, вводя образ пещеры, для того, чтобы выразить одну из своих важнейших идей [ЬакоА, ^Ипвоп 1980].

Над повсеместностью метафоры и в рационалистском, и в поэтическом дискурсе размышляют многие учёные [Яюоеиг 1975; ЬакоА, иоИпвоп 1980]. В этой связи особенно важна революционная работа Лакоффа и Джонсона. Исследователи не только рассматривают метафору как основу нашего мышления и поведения, но также предлагают когнитивный метод образной рациональности [ЬакоИ, иоИпвоп 1980: 210], в полной мере согласующийся с центральным местом метафоры в их теории. Предполагается, что этот метод разрешит противоречия между тем, что они называют объективизмом и субъективизмом. В то время как объективизм относится к научному рациональному познанию, которое доминирует в западном мышлении, субъективизм представлен индивидуальным опытом, состоящим из чувств, эмоций и воображения, которым романтизм уделяет особое внимание, и которые чаще всего находят выражение в искусстве [ЬакоИ, ^Ипвоп 1980: 202-206].

Лакофф и Джонсон утверждают, что образно-рациональный метод, основанный на метафоре, может связать сущностные свойства и объективизма и субъективизма, позволив избежать крайностей обоих подходов. С субъективистской точки зрения метафоры в большей степени отражают личностное эмоциональное переживание мира, чем дают его беспристрастное отражение, они часто являются средством для индивидуального воображения, связывая между собой различные концепты неожиданным образом. Согласно объективизму понимание метафор, в частности, и языка, в целом, возможно благодаря их связи с коллективным, общественным опытом, который в некоторой степени объективен, хотя это и не абсолютная универсальная объективность, а объективность, связанная с определённым культурным целым.

Более того, конкретные метафоры могут быть рациональным путём выведены из более абстрактных концептуальных связей. Например, из абстрактной метафоры - ОБЩЕСТВО - это ЧЕЛОВЕК можно вывести такие метафоры: «Европа больна», «Россия чувствует себя униженной», «Польшу подвели» и т.д. В итоге, несмотря на то, что метафоры могут быть субъективны и эмоциональны, они являются частью квази-объективного общественного опыта и могут быть рационально выведены из абстрактных моделей.

Таким образом, образная рациональность метафор представляет идеальное основание для сведения воедино рационального познания и художественного переживания. В настоящее время метафоры обычно рассматриваются либо применительно к науке

[Lakoff, Nunez 2000], либо применительно к искусству [Lakoff, Turner 1989]. но редко на примере и научных и художественных работ одновременно, что позволило бы объединить оба способа познания мира в рамках одного теоретического подхода. Именно такая попытка предпринимается в данной работе. Во-первых, исследование показывает, что научное осмысление европейской интеграции основано, по большому счёту, на 3 абстрактных концептуальных метафорах. На следующем этапе эти метафоры сравниваются с метафорами, обнаруженными на плакатах об европейской идентичности, выполненных студентами, изучающими прикладное искусство. Во-вторых, в работе анализируются метафоры войны в произведениях Э. Юнгера и в современных научных исследованиях войны.

Европейская интеграция

Европейскую интеграцию, которую в настоящее время представляет ЕС, анализируют с разнообразных точек зрения [Rosamond 2000]. Неизбежно, каждая из этих точек зрения построена посредством абстрактных метафор, которые определяют институциональные основания ЕС. Удивительно, но, несмотря на разнообразие, большинство теорий европейской интеграции можно представить лишь тремя метафорами: ЕС - это КОНТЕЙНЕР, ЕС - это РАВНОВЕСИЕ КОНТЕЙНЕРОВ, ЕС - это ДВИЖЕНИЕ [Drulak 2004]. Каждая из этих трёх метафор представляет устоявшееся научное течение в осмыслении ЕС.

Метафора КОНТЕЙНЕРА подразумевает, что ЕС как единство -это зафиксированное целое, которое функционирует как государство. Это предполагает фундаментальную схожесть или даже идентичность между внутренним порядком одного государства и внутренним порядком ЕС. В этом случае говорят о «европейском доме» или «европейской независимости». На метафоре КОНТЕЙНЕРА основываются несколько научных школ, изучающих ЕС. Федералисты утверждают, что в целях предотвращения ещё одной войны и достижения высоких результатов экономического и технологического развития, Европа стремиться стать европейским государством, которое заменит существующую межгосударственную систему [e.g. Burgess 1989; Rosamond 2000: 20-31]. Похожая точка зрения предлагается в сравнительной политике, согласно которой политика ЕС развилась в систему, которая в большей степени напоминает внутреннюю политику демократического государства, нежели систему международных отношений, следовательно, более продуктивно изучать ЕС посредством теорий и понятий сравнительной политики, чем с точки зрения теории международных отношений [Hix 1994, 1996]. Наконец, согласно теории европейского конституционализма система законов ЕС ближе к системе за-

конов федерального государства, чем к международному законодательству.

Метафора РАВНОВЕСИЯ КОНТЕЙНЕРОВ подразумевает, что ЕС - это взаимодействие между отдельными сущностями, которые постоянно ищут взаимные компромиссы. Метафора равновесных контейнеров соотносится с традиционной метафорой баланса силы, которая формирует международное сознание с XVI века [Sheehan 1996]. В этой связи говорят о «балансе силы» или «соревнующихся национальных интересах» внутри ЕС. В настоящее время метафора РАВНОВЕСИЯ лучше всего выражена в работах Андрю Моравшика, представителя течения, поддерживающего либеральное взаимодействие нескольких правительств (liberal inter-governmentalism) [Moravcsik 1998]. Можно утверждать, что ключевые концепты этого течения напрямую связаны с ключевыми концептами традиционного осмысления международных отношений в рамках метафоры «баланса силы». Более этого, эта метафора свидетельствует о мудрости, приобретённой европейскими дипломатами, которые рассматривают ЕС как арену для борьбы соревнующихся национальных интересов.

Метафора ДВИЖЕНИЯ не предполагает наличие зафиксированных, постоянных деятелей. ЕС в этом случае понимается как текучая субстанция, главной чертой которой является постоянное изменение. Таким образом, часто говорят о «постоянном заключении договоров» или о «торможении поезда». Эта идея лежит в основе неофункционального подхода [e.g. Haas 1958; Schmitter 1996], в котором внимание концентрируется на процессе интеграции, а не на его результатах. Несмотря на то, что неофункционализм больше не является доминирующим течением в осмыслении Европы, некоторые современные влиятельные теории опираются на наследие неофункционализма. В рамках теории европейского правительства [Christiansen 1997; Jachtenfuchs 1997; Joergenssen 1997; Joerges 2002; Kelstrup 1998; Marks, Hooghe, Blank 1996] ЕС концептуализируется как ДВИЖЕНИЕ в дискуссиях о децентрализованном правлении или о процессе становления европейской конституции. Институционалисткие подходы также внедряют метафору ДВИЖЕНИЯ [Armstrong, Bulmer 1998; Checkel 1999; Pierson 1998]: исторический институционализм пытается предложить «скорее движущуюся картинку, чем фотографию» процесса интеграции [Pierson 1998: 30], социологический институциализм изучает когнитивные и нормативные изменения [Checkel 1999]. Наконец, конструктивисты основываются на предположении о том, что «социальные сущности по своей природе подвержены изменениям» [Christiansen et al. 1999: 538] и, таким образом, высоко оценивают «трансформационный аспект» неофункционализма.

Даже несмотря на то, что метафоры КОНТЕЙНЕРА, РАВНОВЕСИЯ и ДВИЖЕНИЯ были рассмотрены на примере теорий европейской интеграции, они, с таким же успехом, относятся к художественному осмыслению Европы. Хорошим примером является недавняя выставка плакатов на тему европейской идентичности [йги1ак 2006]. Выставка, организованная Чешским Советом по Международным Отношениям весной 2006 года, проделавшая путь из Праги через Варшаву в Брюссель, собрала около 170 плакатов молодых художников из 8 стран ЕС.

Каждый плакат пытался отобразить идею европейской идентичности наиболее убедительным образом. Примечательно, что большинство плакатов можно осмыслить посредством трех описанных выше метафор.

Большая часть плакатов основана на метафоре КОНТЕЙНЕРА. Европейская идентичность изображается как кувшин, фигура человека, отпечаток человеческого тела (обычно отпечаток пальца или стопы), разноцветный клубок или дерево, вершина которого представляет собой карту Европы. Особенно показательны географические карты, на которых Европа представлена как единое целое, имеющее одну форму и один цвет, то есть то, что чаще всего выражает метафора КОНТЕЙНЕРА. С другой стороны, хрупкость европейской конструкции представлялась посредством образа Европы как замка из песка.

И всё же хрупкость чаще ассоциируется с метафорой РАВНОВЕСИЯ. На самом деле многие плакаты, связанные с этой метафорой, изображают Европу как действительно хрупкую конструкцию: стопка тарелок, стаканов, карточный домик. Эта метафора также реализуется посредством отпечатков пальцев и стоп. То есть, в то время как метафора КОНТЕЙНЕРА подчёркивает, что это один отпечаток, метафора РАВНОВЕСИЯ приводит несколько отпечатков, количество которых часто соответствует количеству членов ЕС. Похожим образом метафора РАВНОВЕСИЯ проявляется в изображении карты, но в отличие от карт, связанных с метафорой КОНТЕЙНЕРА, на этих плакатах присутствует разнообразие цвета и форм, что соотносится с членами ЕС. РАВНОВЕСИЕ также может быть выражено семантически, когда из букв разных алфавитов составляются надписи, относящиеся к Европе и европейской идентичности. Примером может служить победивший плакат с надписью “еугареап ¡с1§п^1у”, где различные части Европы символически представлены знаками различных алфавитов, а их равновесие представлено чётким значением надписи «европейская идентичность».

Даже несмотря на то, что метафору ДВИЖЕНИЯ нелегко запечатлеть на статичной картинке, некоторые плакаты в этом преуспели. Движение было представлено пружиной, надписью «Европа»

на отъезжающей машине, руками, указывающими в определённом направлении или пальцами, сходящимися в одну точку вдали. Движение также может быть выражено контрастирующими политическими и культурными символами. Так один плакат показывает, как оливковая ветвь изменяется в свастику, которая затем превращается в серп и молот и, в конце концов, преобразуется в золотые звёзды Европы. Похожим образом другой плакат показывает, как символы ЕС разъедают и уничтожают коммунистические символы.

Но всё же ряд плакатов не подпадают ни под одну из этих трёх метафор. В этом отношении они обогащают наше понимание, приводя альтернативные метафоры, которые, среди прочего, проводят ассоциативные связи между ЕС и ПОТРЕБЛЕНИЕМ, ОТНОШЕНИЯМИ С ТУРЦИЕЙ, или ПУСТОТОЙ. Плакаты, относящиеся к ПОТРЕБЛЕНИЮ по большей части играют со словом «Европа», представляя его как логотип Coca Cola, или помещая его на вывеску рядом с китайским рестораном, или составляя его из букв логотипов модных продуктов. Отношения с Турцией обычно выражаются посредством игры между европейскими звёздами и турецким полумесяцем. И в заключении, идея пустоты выражается через изображение людей с закрытыми лицами или без лица.

Война

Война - это один из ключевых вопросов, который изучается в рамках дисциплины «Международные отношения». В действительности, этот предмет традиционно определяется как изучение войны и мира между государствами. Следовательно, недостатка в теоретическом осмыслении войны в научной литературе нет. Большая часть этого рационального познания войны концентрируется на поисках возможных причин войн, пытается ответить на вопрос, почему войны начинаются. Сделав обзор современной литературы [Diehl 2005], я пришёл к выводу, что большая часть этих объяснений может быть представлена одной из следующих пяти метафор войны: ВОЙНА - это ИГРА, УРОЖАЙ, НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ, КЛЕЙ, ЗАКОН.

Метафора ИГРЫ объясняет войну как преднамеренное столкновение государств, которые ведут себя как рациональные субъекты. Каждый из них точно определился со своей ставкой в конфликте и старается увеличить её за счёт других. Эта очень влиятельная точка зрения типична для реалистической традиции международного мышления от Фукидида до Клаузевица и Кеннета Волца [Waltz 1979]. Эти теории концентрируют внимание на стратегическом взаимодействии между государствами, моделируемом посредством математической теории игр [Fearon 2005], что в ещё большей степени подводит под войну рациональное основание.

Метафора УРОЖАЯ представляет войну источником материальной наживы отдельных людей или правящих групп. В отличие от предыдущей метафоры, метафора УРОЖАЯ не отражает взаимодействия с другими участниками конфликта, а концентрирует внимание на материальной выгоде. С этой точки зрения государства вступают в войну, потому что ожидают от неё выгоды [Bueno de Mesquita 2005]. Также элиты могут стратегически объединяться и провоцировать войны ради получения материальной выгоды [Fearon, Laitin 2005].

Очень противоречивая группа основана на метафоре НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ, согласно которой войны - результат случайных неудач и непонимания. Создана богатая литература, посвященная изучению неправильного восприятия действительности, анализу неспособности тех, кто принимает решения, правильно оценивать угрозы и возможности, чьи ошибки впоследствии приводят к войне. Такие ошибки восприятия возникают из-за психологических факторов, институциональных факторов или нехватки информации. Кроме этого, несчастные случаи могут происходить из-за такого институционального устройства, которое предрасполагает к совершению таких ошибок как во внутренней политике (например, исследователи бюрократической политики указывали на неуклюжие стандартные официальные процедуры, порождающие бюрократическую инертность [Allison 2005]), так и на международной арене (например, идеалисты обвиняют практику секретной дипломатии в развязывании Первой Мировой войны).

Согласно метафоре КЛЕЯ войны усиливают международные связи враждующих сторон, что и является основной причиной начала войны. Леви говорит о «гипотезе козла отпущения», которая лежит в основе этих отвлекающих внимание теорий войны [Levy 2005b]. Мотивы для того, чтобы найти «козла отпущения» противоречивы и варьируются от экономической эксплуатации, предложенной марксистами, до предотвращения внутренних политических конфликтов, как предлагают социологи, и достижения культурной гомогенности, как полагают культурные антропологи.

Наконец, метафора ЗАКОНА подразумевает, что война - неизбежная часть человеческого существования. Это может быть либо закон природы, согласно которому люди сражаются за природные ресурсы [Homer-Dixon 2005], такие как еда, вода, стратегические ресурсы, либо закон культуры, согласно которому культурные нормы делают ожесточённый конфликт неизбежным. Культурологи расходятся по вопросу об онтологическом статусе культурных норм. В то время как примордиалисты приписывают им ту же объективность, которой обладают законы природы, конструктивисты указывают на то, что они конструируются дискурсами, а, следовательно изменчивы [Fearon, Laitin 2005]. Тем не менее, оба подхода

сходятся в том, что эти нормы оказывают решающее влияние на индивидов и могут привести к войнам.

Несмотря на то, что количество попыток рационального познания войны велико, ещё более многочисленны попытки её художественного осмысления. Война становилась сюжетом эпосов, стихов, романов, симфоний и живописных полотен с незапамятных времён, собирая, таким образом, сокровищницу военных метафор. Обзор этих метафор не уместится и в целой книге, не говоря уже об этом кратком эссе, поэтому я сконцентрирую внимание только на одном авторе, литературное осмысление войны которым наиболее значимо.

Эрнст Юнгер - один из величайших немецких писателей XX века. Он пережил Первую Мировую войну солдатом, и размышления о своём опыте выразил в ряде известных книг. Юнгер не пытается изучать причины войны рациональными методами. Вместо этого он стремится донести до читателей то, через что ему пришлось пройти на войне. Однако его метафоры войны в целом такие же, как и описанные выше, но он развивает их в таких направлениях, которые довольно неожиданны с рационалисткой точки зрения. Недавнее исследование выделило группу обобщенных метафор, на которых основано его повествование о войне [Verboven 2003]. Юнгер метафорически представляет войну как ПРИРОДУ, СПЕКТАКЛЬ, ПРОИЗВОДСТВО, ТРАНСФОРМАЦИЮ, СВЯЗЬ и ИГРУ.

Метафора ПРИРОДЫ внедряет в повествование о войне слова, обозначающие природные явления, такие как природные условия (дождь, гроза, ветер), движение воды (течёт, волны), катастрофы (землетрясения, извержение вулкана, ураган). Это метафора соответствует теоретической метафоре ЗАКОНА, в частности ЗАКОНА ПРИРОДЫ. Обе метафоры акцентируют безразличную и неизбежную природу войны.

Метафора СПЕКТАКЛЯ представляет войну как концерт или драму, которая ставится в театре. Таким образом, Юнгер говорит о мелодии войны, о танце огня, пейзаж описывается как сцена, занятая актёрами, играющими роли солдат. Авторы, композиторы и режиссёры спектакля невидимы, они vis major (Бог, император, судьба), они не подвластны ни одному участнику спектакля. Снова пробуждается идея неизбежности, но в этот раз она скорее культурная, чем природная. Следовательно, метафора ЗАКОНА опять применима здесь, но теперь это ЗАКОН КУЛЬТУРЫ.

Метафора ПРОИЗВОДСТВА выражается в словах, обозначающих промышленные и сельскохозяйственные процессы, а также лексических единицах, обозначающих экономический обмен. Таким образом, битвы представлены как железоделательные заводы, каски растут из земли вспаханной огнём, военные операции

стоят много крови. Эта метафора в значительной степени пересекается с описанной выше метафорой УРОЖАЯ, так как обе представляют войну как процесс, который создает добавленную стоимость.

Метафора ТРАНСФОРМАЦИИ выражена в коренных изменениях солдат, материала и пейзажа, особенно солдат, которые превращаются в отравленных животных, животных одичавших от войны. Солдаты описываются как пчёлы, влетающие в улей; как варвары, которыми управляют только инстинкты, и которые теряют над собой контроль вместе со здравым смыслом. В некоторой степени эта метафора пересекается с научной метафорой КЛЕЯ. В обеих метафорах человеческая индивидуальность теряется, растворяется в массе, которой можно манипулировать. Таким образом, формируется нечто новое - «новая раса» борцов по Юнгеру.

Метафора СВЯЗИ концептуализирует войну как обмен информацией. Таким образом, перестрелки сравниваются со спором, а солдаты посылают врагу железные приветы. Метафора СВЯЗИ хорошо соотносится с описанной выше метафорой ИГРЫ, так как она связана с подачей сигналов, что является частью игры.

Метафора ИГРЫ связывает войну с играми и спортом, в которые играют солдаты. Солдаты либо играют в какую-либо неопределенную игру, где есть враг, либо они испытывают удачу, играя в кости или жонглируя. Существует очевидная связь между этой метафорой и научной метафорой ИГРЫ, хотя последняя в некотором смысле уже по объему, так как она относится только к стратегическому взаимодействию между рациональными субъектами деятельности.

Выводы

С незапамятных времён в западной культуре царит противоречие между разумом и чувствами, наукой и искусствами, объективным и субъективным. Даже несмотря на то, что каждый полюс этих дихотомий представил нам важные знания как о природе, так и об обществе, что запечатлено в великих произведениях искусства и научных работах, полюса этих дихотомий традиционно рассматриваются как непримиримые и несоразмерные.

Изучив недавние достижения научной теории познания, я считаю, что это не совсем так. Ни научный дискурс, ни художественный опыт не могут обойтись без метафор. Более того, как показывает наше исследование европейской интеграции и войны, одни и те же метафоры лежат в основе обоих видов мышления. Метафоры, полученные из теоретического осмысления Европы и войны, можно использовать для понимания художественного осмысления Европы и войны. И наоборот, метафоры, лежащие в основе художественных работ о войне и Европе, могут обогатить наше теоретическое понимание этих явлений.

Существуют, по крайней мере, два способа, которыми художественные метафоры могут внести вклад в рациональное познание. Во-первых, они часто показывают нам неожиданные скрытые смыслы метафор, которые до этого были установлены теоретически. Например, художественное переживание намного успешнее выражает идею хрупкости Европы, понимаемой как РАВНОВЕСИЕ, по сравнению с рационалистическим вариантом этой метафоры. Таким же образом художественное переживание войны как игры напоминает нам, что концепт игры намного шире, чем просто стратегическое взаимодействие рациональных субъектов, на которое ссылаются большинство рационалистических пользователей игровой метафоры.

Во-вторых, они вводят новые метафоры, которые ещё не вошли в рационалистическое мышление. Легко всплывающее в памяти представление ЕС как ПУСТОТЫ ещё не подвергнуто тщательному теоретическому анализу. Мы также ещё не очень много знаем о рациональном изучении представления ЕС как в первую очередь ограниченного своими границами, а также его характеристику через его отношения с «другими», такими как Турция. В тоже время художественному осмыслению войны и ее психологического и социального воздействия на людей не хватает рациональной проработанности.

Подведём итоги. Возможно, есть веские причины разграничивать рационалистские и художественные работы как два различных способа осмысления мира. Тем не менее, нет причин рассматривать их абсолютно несоразмерными, неспособными на диалог. Наоборот, примеры по европейской интеграции и по войне подтверждают, что такой диалог, обогащающий оба способа познания мира, возможен.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Allison G. Conceptual Models and the Cuban Missile Crisis // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. III. London: Sage, 2005.

2. Aristotle. Poetics. Praha: Svoboda, Czech translation.

3. Bueno de Mesquita B. An Expected Utility Theory of International Conflict // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. III. London: Sage, 2005.

4. Bourdieu P., Chamboredon J.-C., Passeron J.-C. The Craft of Sociology: Epistemological Preliminaries. Berlin, New York: Walter de Gruyter, 1991.

5. Burgess M. Federalism and European Union: Political Ideas, Influences and Strategies in the European Community, 1972-1987. London: Routledge, 1989.

6. Cameron L. Operationalising “metaphor” for applied linguistic research // Researching and Applying Metaphor / Cameron L., Low G. (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

7. Campbell N. R. Foundations of Science: The Philosophy of Theory and Experiment. New York: Dover Publications, 1967.

8. Checkel J. T. Social construction and integration // Journal of European Public Policy. 1999. Vol. 6(4), special issue.

9. Christiansen T. Reconstructing European Space: From Territorial Politics to Multilevel Governance // Reflective Approaches to European Governance / Joergenssen K. E. (ed.). London: MACMILLAN, 1997.

10. De Man P. The Epistemology of Metaphor // Language and Politics / Shapiro M. J. (ed.). Oxford: Basil Blackwell, 1978/1984.

11. Diehl P. F. (ed.). War, Vol. I-III. London: Sage, 2005.

12. Drulak P. Metaforicke plakaty Evropy // Mezinarodni politika. 2006.

№ 4.

13. Drulak P. Metaphors Europe lives by: language and institutional change of the European Union. Working Paper, Department of Social and Political Sciences, Florence: European University Institute, EUI Working Paper SPS No. 2004/15.

14. Duhem P. The Aim and Structure of Physical Theory. New York: Atheneum, 1974.

15. Fearon J. D. Rationalist Explanations for War // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. II. London: Sage, 2005.

16. Fearon J. D., Laitin D. D. Violence and the Social Construction of Ethnic Identity // // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. II. London: Sage, 2005.

17. Feyerabend P. Against Method. London: Verso, 1993/1975.

18. Feyerabend P. Wissenschaft als Kunst / Czech translation. Praha: Jezek, 2004.

19. Haas E. The Uniting of Europe: Political, Social, and Economic Forces 1950-1957. Stanford, CA: Stanford University Press, 1958.

20. Homer-Dixon T. F. On the Threshold: Environmental Changes as Causes of Acute Conflict // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. III. London: Sage, 2005.

21. Jachtenfuchs M. The Governance Approach to European Integration // Journal of Common Market Studies. 2001. Vol. 39(2).

22. Joergenssen K. E. Introduction: Approaching European Governance. // Reflective Approaches to European Governance. Joergenssen, Knud Erik (ed.). London: MACMILLAN, 1997.

23. Joerges C. The Law in the Process of Constitutionalizing Europe. EUI Working Paper LAW, 2002/4, San Domenico: European University Institute, 2002.

24. Kelstrup M. Integration Theories: History, Competing Approaches and New Perspectives // Explaining European Integration / Wivel A. (ed.). Copenhagen: Copenhagen Political Studies Press, 1998.

25. Kuhn T. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1962.

26. Kuhn T. S. Metaphor in science // Metaphor and Thought / Ortony, Andrew (ed.). Second Edition. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

27. Lakatos I., Musgrave A. (ed.) Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

28. Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. Chicago: Chicago University Press, 1980.

29. Lakoff G., Turner M. More Than Cool Reason: A Field Guide to Poetic Metaphor. Chicago: Chicago University Press, 1989.

30. Lakoff G., Nunez R. Where Mathematics Comes From: How the Embodied Mind Brings Mathematics into Being. New York: Basic Books, 2000.

31. Lambourn D. Metaphor and its Role in Social Thought // International Encyclopedia of Social & Behavioral Sciences. Elsevier Science Ltd., 2001.

32. Levy J. Misperception and the Causes of War: Theoretical Linkages and Analytical Problems // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. III. London: Sage, 2005a.

33. Levy J. The Diversionary Theory of War: A Critique // War / Diehl P. F. (ed.). Vol. III. London: Sage, 2005b.

34. Marks G., Hooghe L., Blank K. European Integration from the 1980s: State-Centric v. Multi-level Goverenance // Journal of Common Market Studies. 1996. Vol. 34(3).

35. Moravcsik An. The Choice for Europe: Social Purpose & State Power from Messina to Maastricht. London: UCL Press, 1998

36. Pierson P. The Path to European Integration: A Historical-Institutionalist Analysis // European Integration and Supranational Governance / Wayne S., Sweet A. S. (eds). Oxford: Oxford University Press, 1998.

37. Popper K. The Logic of Scientific Discover. 14th Printing. London: Routledge, 1959/2002.

38. Plato. Republic / Czech translation. Praha: Svoboda,

39. Ricoeur P. La métaphore vive. Paris: Éditions du Seuil, 1975.

40. Rosamond B. Theories of European Integration. London: MACMILLAN, 2000.

41. Schmitter P. C. Examining the Present Euro-Polity with the Help of Past Theories. // Governance in the European Union / Marks G. et al. (ed.). London: Sage, 1996.

42. Sheehan M. The Balance of Power: History and Theory. London: Routledge, 1996.

43. Verboven H. Die Metapher als Ideologie: Eine kognitiv-semantische Analyse der Kriegsmetaphorik im Fruhwerk Ernst Jungers. Heidelberg: Univer-sitatsverlag WINTER, 2003.

44. Waltz K. Theory of International Politics. Reading: Addison-Wesley, 1979.

45. Weiler J. H. H. The Constitution of Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

© Петр Друлак, 2006 P.S. Оригинал статьи размещен на сайте www.cognitiv.narod.ru