ЛЕКСИКОН

К. Г. Исупов

КОСМОС РУССКОГО САМОСОЗНАНИЯ*

Жертва

Предметно-символический дар Завета, сакрально-знаковая операция замещения, кардинальный принцип неавтономной этики, универсалия культуры, категория исторической аксиологии. Археологические и исторические свидетельства о дохристианских культах на Руси не выводят практику и антураж жертвоприношения за пределы общего для множества культур типологического ряда. Православную акцентуацию Ж. приобретает с вживанием ее толмачей в святоотеческий контекст перехода от «Закона» к «Благодати» (Илларион); русская версия христианства создала сложную амальгаму языческих и православных оттенков, наличие которой в литургическом действе провоцировало ее критиков на упреки в языческом прочтении таинств (Л. Толстой о Евхаристии и Причастии). За пределами конфессионального поведения живая архаика Ж. также подверглась неадекватным трактовкам и расщеплению на взаимоисключающие акценты, благодаря чему альтруизм оказался формой эгоизма, а филантропия - старомодной разновидностью небескорыстного милосердия. С другой стороны, эксплуатация сакрального содержания жертвы в идеологиях двух последних столетий превратили ее в инструмент псевдорелигиозного воспитания в духе фанатической преданности идеалу. Ж. достаточно легко дискредитируется не только в силу собственной амбивалентной природы (травестийно закрепленной в этимоне ‘ЖР <-ать, -ерло>’ ; ср. у Г. Державина: «Все вечности жерлом пожрется»), но и по причине той избыточной «жертводицеи», с какой отечественная ис-ториология строила философию русского пути. Начиная с Чаадаева, образ России все более насыщается жертвенными возможностями, т. е. поучительным для остального мира негативным историческим опытом. В конце этой цепи мы наблюдаем устойчивое мнение о русской истории как перманентном и бесплодном апокалипсисе (И. Шафаревич). Карди-

Продолжение. Начало в № 1’06, 1’07, 2’07.

Лексикон

Terra Humana

112 нальные аспекты Ж. консервируются русским религиозным ренессансом, инициаторы которого отнеслись к этой мифологеме творчески. Догматические коннотаты Ж. сохранены в таинствах: в смысл большинства из них (Евхаристия, Причастие, Крещение) положена идея замещения сакральных объектов культа (кровь, плоть) символическими дериватами. Ритуальная Ж. обладает сложной знаковой природой: она одновременно и некая безусловная предметность, и образ самой себя. Вино и хлеб остаются вином и хлебом, но будучи образами Вина Страдания и Хлеба Небесного, поднимаются к символам Крови и Тела Христа, что должно привести к буквальному прочтению «вина» и «хлеба» как реального события Голгофы, вечно свершающегося во внеэмпирическом времени таинства. Жертводейство есть прорыв из «реального» в «реальнейшее» (из эмпирии повседневности в эмпирей трансцензуса). Умение жертвовать

- изначальная прерогатива человека, способного воспринять Откровение (по слову Вяч. Иванова, «жертва раньше Бога»). С тем большей настойчивостью русская мысль онтологизирует Ж., помещая ее в центр аскетической молитвенной практики («жертва уст»), отношений приязни («жертва сердца»), юродского самоотречения («жертва Тела»), самоотверженной дружбы («жертва души»). Ритуально предписанной Ж. по обету или повинности (Лев. 7, 16-17; 5,1-19) перед «Законом» (Исх. 20, 24-26), т. е. жертве-подати, итогом которой в Ветхом Завете мыслится умножение достатка и крепкая защита от бед, противостоит новозаветная идеология тотальной отданности человека Богу, коль скоро Богочеловек Голгофы и есть тотальная Богожертва. В полноте жертвенного союза выполняется круговая порука Завета (жертвенного договора вечной взаимораскрытости), исполнение которого в человеческом плане осмыслено не в юридической категории по-дати, но в духовном аспекте всеобъемлющей Благо-дати. Гнев Моисея, разбивающего скрижали, и окрик Яхве через пророка Исайю («Зачем Мне множество жертв ваших?» <Ис. 1, 11>) вызваны вполне исправимыми проступками слабых людей. Для христианского круга представлений отказ человека от абсолютной Ж. Распятого есть онтологическая катастрофа: он добровольно отрекается от искупительного замысла Ж. Бога-Сына и тем теряет свои качества центральной ценности Божьего мира и наследника спасения. Персоно-логия Достоевского призывает к отречению от «я» в обмен на обретение Собора духовных сотрапезников в Истине. Отечественная антропология и философия Другого развивались как жертвенные по преимуществу. Каноническая теология жертвы не размыкалась без остатка по этим векторам специализированных применений мифологемы, но окрашивалась в интонации требовательного призыва к напряженной готовности жертвовать. Ж. как эмоциональная установка становится основным принципом религиозной эмпатии у Флоренского. Премирное сочувственное склонение ликов рублевской «Троицы» к Чаше Страдания стала для современников Флоренского морально-эстетическим идеалом христианского сознания жертвенности как абсолютного условия спасения и как этической презумпции братского состояния людей на земле. Троичный канон жертвенного единства стал и оправданием экстремальных форм жертвенного самоотречения: «духовного художества» подвижника и аскетического подвига юродивого (С. Булгаков). Крещение в новую жизнь

чрез смерть Спасителя осознается как начало верного пути к стяжанию Святого Духа. В идеологии «апокалиптиков» «Братства христианской борьбы» Ж. отчетливо артикулируется в интонациях экзальтированного неонародничества, в котором еще слышны голоса «кающихся дворян» 19 в., с их «хождением в народ», дискредитированным последующей эпохой мессионизма. На фоне критики «исторического христианства» адептами «нового религиозного сознания» и русскими ницшеанцами традиционные аспекты Ж. как этического принципа подверглись скептической редукции. Немало этому процессу способствовала и эксплуатация мифологемы в революционно-демократической риторике и в деятельности ее изобретателей, включавшей в себя беспринципную циническую мистику «дела» и «крови» (Н. Некрасов). Достоевский счел необходимым разделить жреца и Ж.; он обосновывает метафизическую необходимость Ж., коль скоро дольний мир трагичен по сути и есть проекция горней мистерии Богочеловеческого процесса в историю. Переживать мир как мистерию означает, что: 1) действительность содержит сакральную телеологию (Голгофа; Апокалипсис); 2) в ее центре предположена искупительная Ж. Социальная метафизика через Ж. спасаемого мира (метаистория) не находит для Достоевского прямых соответствий в плане актуальной реальности («злобе дня»). В текстах писателя с криминальной фабулой наблюдается мифологическая инверсия жреца и Ж. (Раскольников, Кириллов); палача-идеолога (Иван Карамазов) и исполнителя (Смердяков). Герой может расценивать жертвоприношение как заклание идеи («идею убил» - в «Преступлении и наказании»), но реальность мстит герою далеко не метафизически социальной изоляцией, безумием и гибелью. Жертвенный эрос Достоевского имеет свой этически деформированный аналог в виде «любви к жертве» («Подросток»). Жертвенное отстаивание идеалов подлинного православия пред всем миром Достоевский считал национальной чертой своего народа и исторической задачей России. Как вероисповедный термин и как элемент художественно-идеологической конструкции Ж. оказывается интегративным ядром космоса Достоевского, онтология которого развернута в рамках евангельской мистерии предвечной жертвенности. Публицистика начала ХХ в. подняла вопрос о целях Ж. - наивный для традиционной этики, но неотменяемый для исторической социальной практики разрушения (А. Волжский-Глинка, В. Эрн, Л. Карсавин). Борьба партий и практика террора наглядно подтвердили правоту мифа о тождестве жреца и Ж. Из этого вечного факта были сделаны выводы, прямо противоположные ожидаемым. Во-первых, возникла тенденция к эстетизации Ж. (К. Бальмонт, В. Свенциц-кий, А. Ремизов); популярным стал образ яркой гибели-распятия (А. Блок). Во-вторых, сплошь жертвенной стала философия истории (В. Экземплярский, Г. Федотов); последний критиковал славянофилов, которые «жертвенное спасение» России заменили «империализмом Кесаря»; согласно Федотову, жизнь человека не имеет другой цели и ценности, «как его жертва и способность на жертву» («Зачем мы здесь?», 1935). Жертвенная этика Федотова формировалась в диалогах петербургского общества «Воскресение». По мысли А. Мейера, человек обитает в пространстве «отклика» на «зов» Божества и «других». Творческие усилия, вложенные в молитву, псалом или сонет, генетически роднят культ и

Лексикон

Terra Humana

культуру, и само искусство хранит след «жертвенной трапезы». Близкий кругу этих представлений М. Бахтин развил в 1920-е гг. философию поступка, включившую в себя программу спасения «я» с позиции предстоящего ему в своей жертвенной открытости «другого». Амбивалентность Ж. не помогла решить вопроса о приоритетах личности в соборном единстве многих «я», пожертвовавших своей самостью ради человеческой (и богочеловеческой) симфонии. Ни коллективистская социальнокоммунальная общность, ни идеалы Собора не обеспечивают полноты заповеданной христианством жертвенного обмена. По уставу «фундаментальной онтологии», человек в Бытии жертвенно предстоит истине Сущего: «Жертва таится под покровом события, каким выступает бытие, когда захватывает человека, требуя его для своей истины» (Хайдеггер М. Время и Бытие. - М., 1993. - С. 40). Современное понимание жертвы не выходит за пределы бытового этического героизма.

Лит.: 1. Тексты: Бальмонт К. Д. Преображение жертвы, 1905; Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. - М., 1917. - С. 348; Вейдле В. В. Крещальная мистерия и раннехристианское искусство // Православная мысль.

- 1949. - Т. 7; Волжский (А. С. Глинка); «Иуда» Л. Андреева // Живая жизнь.

- 1907. - № 2. - С. 74-75; Даниленко Ф. Ф. Когда мы жертвуем собой : Роман.

- Харбин, 1937; Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 30 т. - Л., 1972-1990. - Т. 13. - С. 35; Т. 20. - С. 193; Т. 24. - С. 307-308; Т. 27. - С. 46; Есаулов И. А. Жертва и жертвенность в повести М. Горького «Мать» // Вопросы литературы. - 1998. - № 6.

- С. 54-66: Иванов Вяч. И. Эллинская религия страдающего бога // Новый путь.

- 1904. - № 8; Карсавин Л. П. О Личности. - Каунас, 1929. - С. 95; Мейер А. А. Заметки о смысле мистерии (Жертва), 1933; Некрасов Н. А. Поэт и Гражданин, 1856; Наваль (Федотова) В. С. Жертва : Роман. - Берлин, 1928; Рига. 1932; Не-лидова-Фивейская Л. Я. Жертва вечерняя. - Чикаго, 1934; Несмелов В. И. Наука о человеке. Метафизика жизни и христианское откровение. - Казань, 1903; Ремизов А. М. Жертва, 1909; Родионов И. А. Жертвы вечерние. - Берлин, 1922; Свенцицкий В. Поэт голгофского христианства (Ник. Клюев), 1912; Федотов Г. П. Россия, Европа и мы (1932) // Соч. Т. 2. - Париж, 1973. - С. 231; Федотов Г. П. О национальном покаянии, 1933; Флоренский П. А. Из богословского наследия // Богосл. труды. - М., 1977. Т. 17. - С. 193; Эрн В. Ф. Социализм и проблема свободы // Живая жизнь. - 1907. - № 2. - С. 75. 2. Исследования: Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. - Л., 1983 (гл. II. «Строительная жертва» и укладка первого венца). - С. 55-78; Батай Ж. Гегель, смерть и жертвоприношение // Танатография Эроса. - СПб., 1994; Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литературных и фольклорных параллелей. «Строительная жертва» // Миф - фольклор - литература : Сб. ст. - Л., 1978. - С. 81-113; Гедеон, архиеп. Археология и символика ветхозаветных жертв. - Б.м., б.г.; Иванов-Разумник Р. Жертва Вечерняя // Заветы. - 1913. - № 11. - С. 170-171; Михаил (Мудъюгин). еп. Евхаристия как новозаветное жертвоприношение // Богословские труды. - М., 1973. - Сб. 2; Плюханова М. Б. Мифологема сыновней жертвы в государственно-историческом сознании Московского царства // Механизмы культуры. - М., 1990. - С. 152-173; Рикман И. А. Место даров и жертв в календарной обрядности // Календарные обычаи и обряды в странах Зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. - М., 1983. - С. 133-184; Сапогов В. А. Идея «строительной жертвы» в «Железной дороге» Некрасова //

Литературный процесс и проблемы литературной культуры : Сб. тезисов. - Тал- 115 лин, 1988. - С. 28-30; Сапронов П. А. Феномен героизма. - СПб., 1997; Топоров В. Н. Идея святости в Древней Руси. Вольная жертва как подражание Христу - «Сказание о Борисе и Глебе» // Russian literature (Amsterdam). - 1989. - Т.

25-1. - Р. 1-100; Фрезер Дж. Золотая ветвь. - М., 1980; Хаймоне Ж.-М. Жертва: зрелище смерти // Ступени. - 1991. - № 1; Цивьян Т. В. Мотив первожертвы в основном мифе // Балканы в контексте Средиземноморья : Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. - М., 1986. - С. 40-43; Шафаревич И. Если ли у России будущее? // Из-под глыб. - Париж, 1974; Экземплярский В. Христианское юродство и христианская сила (К вопросу о смысле жизни) // Христианская мысль. - 1916. - № 2.

Жест

(Франц. geste). Универсалия культуры, способ вневербальной передачи информации и общения (ср. речевой Ж.), в широком смысле - тип изобразительно-выразительного поведения, мини-поступок и элемент поступания; мельчайший элемент сюжета (по Н. А. Толстому). Генезис Ж. лежит в архаической ритуально-магической практике и связан с изобразительно-номинативной императивной семантикой праиндоевропейс-кой корневой системы (древнейшие глаголы с предметно-указательным значением; ср. первое слово ребенка - «дай!/на! (то-то)»). Сигнальная функция голосового и кинетического Ж. - психобиологического происхождения (знаки угрозы, тревоги и т. п. в мире животных). Ж. древнее слова; их сосуществование в диалоге стало возможным при синхронизации двух процессов: возникновения внутренней речи и окончательной эксте-риоризация Ж. Ж. и слово (говорение) образуют пересекающиеся языки общения, взаимозаменяемые и / или взаимоподополняемые. Ж. акцентирует высказывание, усиливает или противостоит ему (в ироническом смысле - в брехтовской технологии сценической игры), а иногда и целиком заменяет вербальное общение в формах пластического выражения («живые картины», танец, пантомима, балет, клоунада; ср. язык глухонемых). «Внутренней формой» Ж. является свернутое высказывание, реплика; Ж. в этом смысле есть пластическая энтимема. Этнография Ж. выяснила поведенческий универсализм жестов как знаковой системы, функционирование которой нетрудно описать в терминах лингвистики универсалий, социолингвистики и социального символизма. Знаковое пространство Ж. уточняется в характерах национального, половозрастного и ситуациативного порядка. Ж. имеют профессиональную спецификацию (ритуальные Ж. жреца и масона; арготические Ж. социального дна; риторические Ж. трибуна, столпника и проповедника; жестикуляция водителя автомашины и полисмена; императивные Ж. кесаря, вождя, пророка и мессии; торговца-зазывалы, палача и юриста; жестовые идеологемы партийных приветствий; ср. детские и женские Ж.). Ж. пронизывают всю фактуру бытового (рукопожатие / прощание; ласка / угроза) и эзотерического поведения (масоны враждующих армий в 1812 г. уз-

Лексикон