УДК 130.2

С.Е. Юрков, д-р филос. наук, проф, (4872) 33-23-45, serg45@inbox.ru (Россия, Тула, ТулГУ)

О СИНЕРГЕТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ К ИЗУЧЕНИЮ МЕНТАЛЬНОСТИ

Анализируется понятие «ментальность», его эвристические возможности в сфере решения проблем национальных и культурных идентификаций, выясняется его функциональная связь с рядом сопряженных понятий. Особое внимание уделено рассмотрению потенциала его помещения в комплекс синергетических исследований при-

3

менительно к социальным системам .

Ключевые слова: ментальность, культурная идентификация, хаос, организация, синергетика.

Термин «ментальность», относительно недавно вошедший в оборот научного языка, к нынешнему времени стал не просто модным (как отмечается многими исследователями), но действительно системообразующим и парадигмальным понятием, которое оказалось операционально востребованным в целом ряде научных направлений: культурологии, антропологии, культурной психологии, этноэкологии, социологии, философии. Целью его использования является экспликация разноаспектной идентификации социальных групп и исторических общностей, в рамках чего и была зафиксирована его эвристическая эффективность, особенно если речь заходит о латентных, глубинных структурах феномена «национальный характер». Вместе с тем фактор содержания «бессознательного» и неотрефлектиро-ванного в структурных компонентах понятия длительное время оставляли его за бортом корпуса активных операциональных категорий. Одна из первых попыток обращения к нему в статусе научного концепта принадлежит А.Я. Гуревичу [1, с.454-456].

Тем не менее, хронологическое первенство традиционно оставляют французской исторической школе «анналов», в рамках которой представлена попытка фиксации понятия, синтезирующего стиль мыслей и чувства в их единстве, что отражает особенности психических качеств, специализирующих сущность народно-этнического своеобразия. Что же касается России, в данном случае концептуально близкие теории разрабатывались применительно к уточнению и конкретизации содержания «русской идеи», и «национального характера», а также в трудах отечественных историков, изучавших эпистемологические потенциалы нового термина, внедрившегося в науку в 1930-х. гг.

Тем не менее, до настоящего времени термин «ментальность» не получил дифинитивно четкого разграничения в ряду операциональных по-

3 Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант № 10-03-71305а/Ц.

нятий. Во-первых, в русском языке не обнаруживается адекватного смыслового эквивалента данной семантической единицы (петербуржский исследователь В.В. Колесов в этом случае предпочитает пользоваться термином «мыслеречь»). В синонимической роли достаточно свободно функционируют термины «национальный характер», «этнопсихология», «душа народа» и подобное. Нет единообразия и в различении понятий «ментальность» и «менталитет». Ментальность чаще трактуется в качестве вторичного аспекта проявления менталитета, который в отношении к исходному понятию наделяется более общим, интегративным и генеративным содержанием. В трудах же большинства исследователей указанные понятия фигурируют просто как выражающие аутентичный смысл.

Применительно к расшифровке термина оказывается возможным обнаружить самые разнообразные подходы. Например, Л.И. Корочкин полагает, что национальные характеристики, связанные с особенностями проявления темперамента, характера, личностных качеств, обусловлены в совокупности генетическими факторами [2], из чего логически должно делать вывод, что ментальность и не нуждается в искусственном формировании или коррекции, поскольку оказывается врожденным феноменом. По убеждению Ф.Х. Кессиди, данный термин только осложняет эвристику решения проблем, потому как просто дублирует понятие «тип мышления» этноса [3]. С этим солидаризируются позиции, в соответствии с которыми ментальность совпадает с понятием «этничности», «национальным духом», «национальной психологией» и т.д. Имеются точки зрения, согласно которым «ментальность» не более чем метафора, не укладывающаяся в спецификации строгих научных определений.

Однако существуют глубокие и аргументированные обоснования правомерности использования данного термина и его же конкретизирующие. Для иллюстрации одна из наиболее употребимых дефиниций интересующего нас понятия: «Ментальность - это социально-психологические установки, автоматизмы и привычки сознания, способы видения мира, представления людей, принадлежащих к той или иной социокультурной, этнической общности, их «матрицы восприятия», культурные коды» [2]. Иными словами, под ментальностью мыслится специфическая картина мира, комплексно отражающая образы социального целого, природы и приемы взаимодействия, представление о земном и космическом устройстве, религиозные образы, месте человека в космосе, ходе истории и т.д.

В подобном случае закономерен вопрос: имеется ли существенное отличие данного концепта от того, что традиционно принято понимать под той же «картиной мира»? Подавляющим большинством исследователей в ответе на него отмечается наличие неосознанных, неотрефлектированных данностей, определяющих специфичность мировосприятия конкретной социальной общности или этноса, что, в частности, проистекает из следующего определения: «менталитет - неосознанно и автоматически приня-

тые установки, общие в целом для эпохи и социальной группы, коллективные представления, имплицитно содержащиеся в сознании ценности, мотивы и модели поведения и стереотипы реакций, лежащие в основании рационально построенных и отрефлектированных форм общественного сознания» [4, с.5]. Отсюда правомерно полагать, что первичными структурными элементами менталитета являются автоматизмы, стереотипы сознания, имеющие психологическую природу и феноменально реализуемые в стилях культурного поведения, образы «коллективного бессознательного», нуждающиеся в раскодировке (и в данном случае концепт ментальности выступает достаточно эффективным средством объяснительного воспроизводства содержаний хронологически отдаленно расположенных культур, что получило особенное распространение в зарубежной историографии).

Отсюда выход, как минимум, на две проблемы. Первая: сущность происхождения ментальности, вторая: ее взаимодействие с явленными, т.е. отрефлектированными формами общественного сознания. Вариантом их решения является парадигмальное основоположение: источником формирования менталитета выступает внешняя среда (впрочем, полного единодушия в ее интерпретации не находится. Так, А.Я. Гуревич, в ее сферу включает язык, традиции, религии, воспитание, быт, т.е. преимущественно духовные артефакты культуры [5, с. 116]. Сторонники «климатического» или «цивилизационного» подходов склоняются к фиксации влияний ландшафтной, биосферной, геополитической среды). Семантическим же оппонентом ментальности (как глубинной и безотчетной части общественного сознания) признается идеология, требующая теоретического, рационального и аргументированного выражения.

Сказанное позволяет обозначить контур смежной проблемы: если ментальность оказывается функцией, производной от ряда внешних факторов, есть ли она некая безусловная сущность, фундамент этногенеза, допускающий лишь адаптивное приспособление в лице социальных групп и индивидов, либо динамически и исторически трансформирующееся явление? Сторонники последнего достаточно легко относятся к вопросу об изменчивости ментальности, полагая ее субъектом не просто этнос, но и отдельные социальные прослойки или даже индивидов (т.е. уместно рассуждать и об индивидуальной ментальности), что, естественно, позволяет осуществлять привязку характера ментальности к определенному содержанию культурно-исторической эпохи (из чего возникают определения типа «тоталитарной», «кризисной» ментальности, менталитет «диаспоры», а не только народа и нации). Представители же первой позиции более ориентированы на абсолютизацию инвариантных оснований ментальных структур, из чего следует возможность дифференциаций собственно национально-устойчивых ментальностей (русской, китайской, немецкой и т.д.).

В данном случае продуктивной представляется обращение к аналогии построения теории «научно-исследовательской программы» И. Лакатоса, выделявшего «жесткое ядро» программы и ее гибкого «защитного пояса» (тем более, что подобные подходы имеются). Тем самым учитывается и возможность вычленения национально-специфического «ядра» ментальностей (устойчивой структуры, в рамках которой можно подвергать анализу и «тайну русской души») и их пластичной «периферии». С первым соотносимо то, что составляет инвариант, образованный привязкой к территории, ландшафту, климату (в частности, бессознательные структуры менталитета) со вторым - все то, что подвергается изменению в ходе культурных трансформаций (воспитание, быт, язык, поведение). Подобная концепция позволяет избежать неправомерной абсолютизации обоих подходов: как жесткой «статики» (поскольку очевидна историческая изменчивость ряда фундаментальных конституэнтов ментальностей, современный русский по способу мировосприятия, форме поведения, оценке реальности явно отличается от своего предшественника эпохи Средневековья), так и ставки на непрерывный динамизм. Иными словами, уместно говорить лишь о наличии крупных исторических периодов, в рамках которых ментальность пребывает в состоянии тождества с собой, раскрывающемся в сходных психологических и социально-психологических параметрах, механизмах формирования мировоззрения, стереотипах поведения (например, Бердяев выделяет в истории России пять таких периодов («возрастов»): Россия Киевская, Россия времени татарского ига, Россия Московская, Россия Петровская и Россия советская [6, с.45], в масштабах которых на основе компаративного анализа возможно обнаружение некоторых базовых компонентов устойчивости в содержании ментальности. Подобный анализ производился многими отечественными мыслителями, среди них -

Н.И. Костомаров, В.О. Ключевский, С.М. Соловьев, П.Я. Чаадаев, Н.О. Лосский, Н.А. Бердяев, занятых проблемой «русской идеи», «русского национального характера», «русской души». На основании этого ими был предложен свой тип видения качеств русского характера (напр. у Лосско-го: максимализм, хулиганство, нигилизм и анархизм, сила воли и пассивность, доброта и необъяснимая жестокость, практическая хватка при отсутствии внутренней дисциплины [7]), из чего, в целом, можно вывести доминирующую спецификацию русской ментальности - парадоксализм.

Вышесказанное предоставляет почву для квалификации понятия «ментальность» в статусе одного из ведущих, системообразующих элементов в структуре такой сложной организации, как общество, рассматриваемое в статусе идентификации его культурно-исторических типов в ракурсе синергетической интерпретации. Синергетика как междисциплинарное научное направление (к нынешнему времени уже традиция) успешно используется для решения проблем, имеющих системный комплексный характер. Ее предметное представление - сложная открытая самоорганизующаяся

система, динамика которой реализуется в границах полюсов «порядок» и «хаос».

В области учёного знания на протяжении всего огромного периода его существования (включая классическую науку и вплоть до XX столетия) отношение к феноменам хаотического оставалось сугубо негативным. Хаос отождествлялся с источником дезорганизации, внесения беспорядка (флуктуационных изменений), нарушения принципов стабильности и нормы в существовании систем, «отклонения» и потому игнорировался в качестве специального предмета исследования. Наличие хаоса, безусловно, признавалось, но - в статусе «неистинного» бытия. Научный интерес к проблемам хаотического в связи с изучением процессов самоорганизации упорядоченных систем возник лишь в XX в. («Тектология» А. Богданова, исследования фон Берталанфи в области биофизиологии, техническая кибернетика (Н. Винер), теория информационных систем, физическая школа Г. Хакена, математическая школа В. И. Арнольда и Р. Тома, эволюционная концепция развития Э. Янча и др.). Ведущей научной отраслью, центрирующей внимание на механизмах упорядочивания и дезупорядочивания систем и ключевыми понятиями которой явились «порядок» и «хаос», и выступила синергетика, родившаяся в начале 1970-гг. С этого момента постепенно стала изменяться оценочная и эпистемологическая трактовка хаотического, проясняется его созидательная, конструктивная роль в процессе мироорганизации, равно как и понимание неизбежности и необходимости присутствия его элементов в общей картине миропорядка.

Тем не менее, поскольку в основании синергетики оказались главным образом естественные науки, в настоящее время особую важность приобрели разработки культурологического (в целом - гуманитарного) направления, использующие элементы синергетической методологии и в которых понятия хаоса и порядка приемлемы не в меньшей, если не в большей мере. Исходя из концепции существования «диссипативных» (стремящихся к упорядоченности) и «нестационарных» (эволюционирующих) структур, определенные фазисы в развитии культуры могут быть истолкованы либо в качестве «становящегося» (инновационного, тяготеющего к упрочению внутренних структурных связей и стабильности), либо «ставшего» (консервативного, нуждающегося в радикальных трансформациях). Хаотическое присутствует в обоих случаях: в первом - преимущественно в форме наличия и воздействия фрагментов предшествующей культуры, во втором - в оболочке новаторских, анти-традиционалистских тенденций.

Поскольку каждая культура непременно содержит в себе и элементы хаоса (центробежные силы дезорганизации) и элементы порядка (центростремительные силы организации), субстанционально фундирующие ее основания, есть серьезные основания считать, что синергетической парадигмой, эвристически значимо объясняющей ее, культуры, своеобразие,

является соотношение компонентов - носителей («проводников») меры хаоса и меры порядка, что вполне правомерно, на наш взгляд, полагать «основным вопросом» синергетики применительно к культурологии.

Для подкрепления данной позиции выделим базовые характеристики систем, интересующих синергетику в качестве ее объектов, затем спроецируем их на интересующее нас содержание понятия ментальности.

Чтобы система оказалась способной к самоорганизации (самостоятельному развитию), требуется соответствие ряду параметров. Необходимо совмещение двух противоположных начал: упорядочивающего и хаотизи-рующего (о чем шла речь выше), их сложная координация обеспечивает состояние неравновесности системы, т.е. потенциал ее динамики, без чего она просто теряет жизнеспособность. Она должна быть открытой, способной к обмену энергией, веществом и информацией с окружающей средой. Она должна вписываться в траекторию эволюционной нелинейности, что означает вариативность (в пределе непредсказуемость) реализации возможных путей развития, и предполагает наличие неких критических точек, внутри которых происходит оптимальный выбор (точки «бифуркации»), после чего система переструктурируется и вновь приходит в состояние относительного равновесия (заметим, что в современной синергетике, во многом благодаря исследованиям И. Пригожина и его коллег, неравновес-ность и неустойчивость признается одним из фундаментальных факторов мироздания, следовательно, находящим свое выражение на любом его уровне, включая социальный и культурный). Далее, система должна обладать положительной обратной связью, т.е. всякого рода инновации, возникающие в системе, не элиминируются, но накапливаются, что ведет впоследствии к перестройке структуры. Наконец, в числе наиболее значимых системных параметров указывается содержательная (элементная) сложность, поскольку только в сложных системах могут иметь место процессы самоорганизации.

Перечисленные характеристики применимы к понятию общества как системы, а также и собственно ментальности, его системоообразующе-го ядра. Можно было бы рассуждать о соотношении понятий «общества» и «ментальность» в категориях явления и сущности, имея в виду, что ментальность в эксплицитных культурных феноменах (поведение, творчество, стиль мышления) отражает сущностные конструкты социума, если бы не одно «но»: ментальность сама в себе содержит скрытые конституэнты общества и культуры, т.е. в рамках социума может рассматриваться как пусть и подчиненная, но относительно самостоятельная система в масштабе более общих социокультурных систем, «система в системе» (что вполне соответствует структуре, обозначаемой в синергетике термином «жесткая система»).

Итак, присутствие «хаотизирующих» и «упорядочивающих» начал в содержании ментальности обусловлено, во-первых, их наличием в со-

держании самой культуры. Тенденции «порядка» здесь получают реализацию в элементах и стратегиях, ориентированных на поддержание существующего положения вещей, традиционности и консерватизма. Сам феномен традиции в данном случае обязывает к ее соблюдению, во многом имеющего именно бессознательный характер: чаще всего остается неясным, с какой целью традиция вменяется к исполнению, тем более, что ее нарушение не влечет строгих репрессивных или обструктивных последствий. Поддержание порядка обеспечивается средствами, находящимися в распоряжении институтов идеологии, от лица которой в разных типах культуры способны выступать представители церкви, светской власти, юридического правопорядка. С позиций синергетики выход за рамки традиции может интерпретироваться как выпадение в зону хаоса, нарушение сложившегося status quo, угрожая ему подрывом. Вместе с тем многие феномены культуры (например, игрища, празднества и гуляния в русской простонародной среде) были открыто направлены на нарушения меры и «благочиния», тем самым обеспечивая требуемый баланс организации и дезорганизации.

Еще один существенный момент: собственно хаотизирующее начало в культуре сказывается и в единовременном допущении нескольких типов ментальности, способных находиться друг к другу в состоянии как взаимодополнительности, так и непримиримой конкуренции. Возможных комбинаций в данном случае, на наш взгляд, может быть четыре: культура с одним доминирующим типом ментальности (речь идет о неких предельных ситуациях, встречающихся в исторической практике не часто, вероятно, сюда правомерно отнести современную северную Корею или социалистическую Кубу времен молодого Кастро); культура с двумя типами ментальности - «официальной», имеющей тенденцию к интеграции с официальной идеологией, и «неофициальной» (или «народной», если под «народом» здесь понимать всю социальную массу, не имеющую прямого отношения к реализации идеологических стратегий - формы их взаимной координации могут предполагать и оппозиционность, и простую индиффе-ренцию). Третий вариант: культура с тремя типами ментальности, соответственно, «официальным», «неофициальная» и «диссидентским». Для нее характерна большая жесткость распределения спецификаций по признаку отношения к официальной идеологии: официальная ментальность тяготеет к ее полному приятию, народная - выстраивает картину мира по принципу дополнительности к ней и способна обладать достаточно независимым характером (поскольку между ними и может не наблюдать точек пересечения, одна и другая способны вполне мирно сосуществовать и в чем-то даже «подпитывать» друг друга), «диссидентская» же зиждется на альтернативности, демонстрирующей отчетливый антагонизм. Наконец, четвертая комбинация означает допущение четвертого типа - «субкультурного», суммарно (т.е. количественно, но не интегративно, качественно) объеди-

няющей компоненты ментальностей относительно самостоятельных, но не имеющих существенного веса в социальной структуре субкультур. Собственно, хаотизирующее начало в последнем случае привносится не просто за счет синкретизации компонентов различных ментальностей (что вполне закономерно и даже продуктивно для демократических социальных систем), но и за счет их не надлежащего взаимоналожения. Что здесь считать не надлежащим? В каждом конкретном случае имеются свои конкретные комбинации, однако, в целом, это такие сочетания, которые, с точки зрения синеретики (с иных позиций универсальный ответ едва ли возможен, придется перебирать бесконечные частные варианты) препятствуют интенции системы к самоорганизации, повышают меру энтропии, дисбалансируют оптимум меры порядка и хаоса, т.е. делают ее «паразитической», подпитывающейся энергией иных (в том числе социальных) систем, а в итоге утрате самостоятельности и гибели.

Открытость ментальности выражается в ее адаптивности к существующей культурной среде. С одной стороны, способность к ней функционально зависима от жесткости идеологии. Соответственно в традиционных обществах, пронизанных религиозной идеологией или тяготеющих к тоталитаризму, открытость наличествует в незначительной степени, что ведет к их стагнации, в то время как культурные образования, открытые для внешних воздействий, обладают неизмеримо большей динамикой и интенсивностью обновления (ментальности подобных сообществ предполагают возможность свободной внутренней дифференциации). Несомненно, данные установки получают свою реализацию в ментальности, ориентируя ее на признание либо ценности традиционализма, либо новаций (для ученого или ремесленника Средневековой Европы заявить об открытии или внедрении существенно нового означало в лучшем случае поставить себя в смешное положение, в худшем - быть обвиненным в ереси. Для современного общества потребления, напротив, товар без маркера «New» быстро утрачивает интерес). Тем не менее, речь здесь может идти не о прямом отражении, но, скорее, преломлении, поскольку и культура, в свою очередь, есть величина, дифференциально зависимая от ментальности, и их взаимоотношение строится по диалектическому принципу синтеза противоположностей. В целом, в качестве открытых правомочно квалифицировать такие социальные системы, которые в критических точках своего функционирования способны заимствовать энергию и информацию от прочих систем в целях адаптивной перестройки организации и фиксации дальнейшего существования на более совершенном уровне порядка. Закрытыми являются системы, которые не способны к подобным заимствованиям и потому, исчерпав собственные внутренние ресурсы, переходят в стадию энтропийного кризиса (т.е. система либо гибнет, либо поглощается иной системой).

Положительная обратная связь в существовании системы тесно сопряжена с ее предыдущим параметром и применительно к социальным ментальностям выражается культурой. Одно из расхожих определений культуры: «культура есть форма трансляции социального опыта; культура представляет собой систему ценностей, норм, правил и институтов, их поддерживающих», из чего достаточно очевидно, каким образом обеспечивается эта обратная связь в отношении внешних воздействий. Сам онтологический принцип культуры делает ее привязанной к бытию социальной системы; культура аккумулирует, прежде всего, то, что требуется для поддержания жизнеспособности общества.

В данном случае необходимы дополнительные конкретизации по поводу координации концептов «ментальность» и «культура». По логике, в паре «ментальность - культура» примат активности принадлежит первому члену бинарии, т.е. культура является производным от него феноменом, «вторичным» ввиду своего искусственного происхождения, в сравнении с ментальностью, в своих основаниях задействующей в том числе и «естественное», т.е. сугубо объективное начало. Гео-среда (ландшафт, климат) формируют исходные установки субстанциональной диспозиции «человек-природа», на чем структурно надстраиваются компоненты содержания картины мира: представления о приемах взаимодействия с природой, схематика мироздания, ключевые выходы на социальные ценности и т.д. (к примеру, культура римской античности сумела дойти до изобретения парового двигателя, тем не менее, ментальность нашла пределы ее применения лишь в игрушке Герона Александрийского). Если культуру принято считать «ядром» цивилизации, то ментальность должна быть признана «ядром» самой культуры, за которой остается задача ее феноменальных воплощений, тогда всякого рода культурные преформации оказываются явлением в отношении сущности - ментальности.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о «нелинейности» эволюции самих ментальностей и наличия на этом пути «точек бифуркации». Первичной проблемой в данном случае является интерпретация понятия «нелинейность», что в определенном смысле означает непредсказуемость. Насколько позволительно рассуждать о непредсказуемости применительно к социальным процессам, если, начиная с Гегеля, в социальных науках укрепилось положение об объективной закономерности хода истории? Тем не менее, та же гегелевская диалектика трактует общественную историю в ракурсе борьбы противоположностей: причины и следствия, возможного и действительного, случайного и необходимого, т.е. и случайному и возможному находится свое место. Очередной вопрос в том, какой из этих противоположностей в каждом случае принадлежит первенство, дающее возможность снятия бинарности в себе, т.е. доминирует ли случайность или необходимость?

Непредсказуемость не есть полная неопределенность, как это, в частности, показал Ю.М. Лотман, решая проблемы «взрывных» переходов в области семиотики и культуры: «Непредсказуемость не следует понимать как безграничные и ничем не определенные возможности перехода из одного состояния в другое. Каждый момент взрыва имеет свой набор равновероятных возможностей в следующее состояние ... Всякий раз, когда мы говорим о непредсказуемости, мы имеем в виду определенный набор равновероятных возможностей, из которых реализуется только одна» [8, с. 190]. Таким образом, энергийная напряженность тех же точек бифуркации реализуется согласно своим статистическим закономерностям, что характерно для каждой самоорганизующейся системы на живом, неживом или социальном уровнях.

Что же считать точками бифуркации применительно к трансформации культуры и ментальности? С позиций синергетики их возникновение обуславливается, прежде всего, воздействием факторов внешней среды. Если для поиска ответа еще раз обратиться к Бердяеву с его подразделением периодов русской истории, становится ясно, что данное подразделение основывается на фиксации узловых моментов, сопряженных опять же с внешними влияниями: Россия Киевская начинается с принятия византийского православия, следующий этап обоснован монголо-татарским нашествием, Россия Московская начинается с переноса столицы из Владимира в Москву, что имело причиной соображения территориальной безопасности, Россия Петровская - с усвоения иностранных культурных заимствований, Советская - инкорпорированием идей европейского коммунизма. Соответственно, каждому этапу свойственна собственная культурная атмосфера, со своими ментальными установками и спецификой (например, характеризуя XIX в. Бердяев отмечает: «только к этому времени русские научились по-настоящему мыслить») и своим инвариантным основанием.

Важно подчеркнуть - если речь идет о таких сверхсложных системах, как человеческое общество, полагать единственным стимулом к самоорганизации только внешние факторы, по крайней мере, наивно. В таком случае понятие флуктуации в синергетике транскрибируется не только как влияние внешних действий, которые могут быть и совершенно случайными, но и как результат сознательного выбора. Характеризуя бифуркационные состояния применительно к культурным системам, Ю. М. Лотман отмечает: «в этот момент в историческом процессе в действие вступают интеллектуальные способности человека, дающие ему возможность осуществлять выбор. Как бы ни были бессильны при «нормальном» течении истории эти факторы, они оказываются решающими в момент, когда система «задумалась перед выбором» [9, с.21]. Иначе говоря, сложные системы детерминируются не только внешними, но внутренними факторами и их взаимоналожение, включающее также элементы случайного и необходимого, разумного и бессознательного, возможного и действительного и по-

рождает столь неоднозначную комплексную интеграцию, дающую повод говорить о нелинейности развития социальных систем.

Итак, сказанное позволяет сделать вывод о том, что концепт «ментальность» также способен служить объектом анализа для синергетики, как и любой другой социокультурный феномен. Тем не менее, ключевая идея не в этом, поскольку различные аспекты культурно-исторической реальности, пусть и не столь длительное время, но уже успешно исследуются силами синергетики. Главное - ответ на вопрос, что же эвристически нового способны предоставить синергетические методы и подходы к раскрытию сущности ментальности. Как уже неоднократно подчеркивалось, в ее структуру включается значительный пласт бессознательных содержаний (находящих выражение в стереотипах поведения, психологических установках), проникнуть в которые затруднительно, если задействовать ресурсы только философии (наиболее близко к их дешифровке в данном случае подошел П. Бурдье, введя понятие «габитус» [10], по определению, лежащий в основе человеческого мировосприятия, как принцип, порождающий и организующий практики поведения и представления о социальной среде. Габитусы можно уподобить неким источникам психологических установок, организующих стереотипы поведения и восприятия). Применение операциональных конструктов синергетики (хаос, порядок, организация, флуктуация и др.) позволяют сделать границы, скрывающие их сущность, более проницаемыми, поскольку применительно к изучению культурных явлений сфера охвата синергетики, вероятно, пока оказывается «предельным», базовым основанием, проекция на которое дает возможность высветить многие латентные факторы и механизмы.

Список литературы

1. Гуревич А.Я. Ментальность /50/50. Опыт словаря нового мышления. М.: Прогресс, Пайо, 1989. 557 с.

2. Андреева Е. А. О понятии ментальности/менталитета в современной России. [Электронный ресурс]. иКЬ: ЬИр://в1Ъ-

subethnos.narod.ru/p2005/andreeva1.htm (дата обращения 15.08.2010).

3. Кессиди Ф.Х. Идеи и люди: историко-философские и социальнополитические этюды. М.: ИФ РАН, 2003. 228 с.

4. Керов В.В. О междисциплинарном подходе в историкоантропологических исследованиях: методы социологии и психологии в выявлении и анализе хозяйственного менталитета. // Ежегодник историкоантропологических исследований. 2005. М.: ЭКОН-ИНФОРМ, 2006. С. 526.

5. Гуревич А.Я. Смерть как проблема исторической антропологии: о новом направлении в зарубежной историографии // Одиссей. Человек в

истории. Исследования по социальной истории и истории культуры. М.: Наука, 1989. С. 114-135.

6. Бердяев Н.А. Русская идея//О России и русской философской культуре. Сб. трудов/Сост. М.А. Маслин. М.: Наука, 1990. С. 43-271.

7. Лосский Н.О. Характер русского народа/Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М.: Политиздат, 1991. 368 с.

8. Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992. 272 с.

9. Жидков В. С., Соколов К.Б. Десять веков российской ментальности: картина мира и власть. СПб.: Алетейя, 2001. 640 с.

10. Бурдье П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001. 562 с.

S. Yurkov.

The concept "mentality", its heuristic possibilities in sphere of the decision of problems of national and cultural identifications is analyzed, its functional communication with a number of the interfaced concepts is found out. The special attention is given consideration of potential of its premise in a complex synergetic researches with reference to social systems.

Keywords: mentality, cultural identification, chaos, the organization, synergetics.

Получено 07.10.2010 г.

УДК 130.2

С.Е. Юрков, д-р филос. наук, доц., проф, (4872) 33-23-45, serg45@inbox.ru (Россия, Тула, ТулГУ)

ОФОРМЛЕНИЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОСТИ «ДРУГОГО» В РУССКОЙ МЕНТАЛЬНОСТИ И КУЛЬТУРЕ

Построение первичных смысловых дихотомий является исходным принципом становления культуры, структурированием содержаний ментальностей. В данной связи рассматривается формирование представлений о «другом» в составе истории русской культуры4.

Ключевые слова: различение, идентификация, феномен «другого» и «чужого», власть и порядок, функции «другого».

По свидетельству К. Леви-Стросса, начало семиотического освоения мира коренится в исходном конструировании фундаментальных смысловых дихотомий («мать-отец», «дети-родители», «близкое-далекое», опас-ное-безопасное» и т.д.). Согласно А. Шютцу, организация социального континуума происходит за счет первичного его разбиения по признаку близкого и дальнего. Бинарность как принцип композиционного упорядочивания культуры акцентируется и Ю.М. Лотманом: культура начинается со структурализации мира на «мы» и «они» [1, с.257]. В ряду данных дихотомических универсалий соотношение «свое - другое» («мы - они», «свое -чужое») имеет повышенную инструментальную нагруженность, в нем

4 Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант № 10-03-71305а/Ц.