ТАДЖИКИСТАН

И РЕГИОНАЛЬНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ

В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Рашид АБДУЛЛО

независимый аналитик-политолог

(Душанбе, Таджикистан)

1

Идея о формировании самостоятельного интегрированного пространства Центральной Азии возникла еще на излете перестройки в бывшем СССР. Тогда ее актуальность обусловливалась необходимостью противостоять множившимся вызовам, исходившим из стремительно углублявшегося кризиса советской государственности как таковой. В условиях, складывавшихся в тот период, союзные республики региона — впервые за все годы советской власти — оказались перед реальной необходимостью предпринимать какие-то самостоятельные меры по разрешению проблем, порождаемых утратой общесоюзным Центром идейно-политической и управленческой дееспособности.

В своем развитии советские республики ЦА замыкались на Москве; инициированные же ею перестроечные реформы запустили процесс «сворачивания» экономических связей Центра с регионом. Для этих республик наступили трудные времена. Становилось очевидным (и чем дальше, тем больше), что происходящие изменения становятся необратимыми, в связи с чем политические элиты республик надеялись компенсировать утрачиваемые экономические связи с Центром налаживанием таковых между собой. При этом подразумевалось, что они остаются в составе СССР, само же единое государство трансформируется (не теряя своей советской сущности) из фактически унитарного в реальное федеральное, то есть в такое, каким оно и должно было быть изначально по договору. До прихода к власти в России новых политических сил после августовских событий 1991 года в центральноазиатских республиках (в отличие от прибалтийских и некоторых других) ни политики, ни правящие круги, ни общество в целом к иному и не стремились. Однако их позднеперестроечные попытки наладить региональные интеграционные связи не принесли желаемых результатов. Сегодня об этих усилиях напоминает лишь прижившееся новое название региона, сменившее прежнее (Средняя Азия).

Свержение советской власти завершило распад СССР. Республики ЦА одна за другой продекларировали свою государственную независимость. Поспешить с этим их побудило опасение, что силы, пришедшие к власти в Москве, вознамерятся реставрировать на всем (тогда еще советском) пространстве слегка модернизированные досоветские государственные порядки. Начав в 1990 году наполнять свою формальную самостоятельность союзных республик реальным содержанием (посредством декларирования национального суверенитета в рамках СССР), смириться с такой перспективой они не могли.

С распадом региона (синхронно с развалом СССР) на меньшие пространства новых независимых национальных государств, повседневная жизнь населявших его народов ухудшилась еще больше, нежели в последние годы перестройки. Деструкция некогда единой страны стала для них настоящим шоком — политическим, социально-экономическим, гуманитарным, в конце концов, и психологическим. Нет ничего удивительного в

том, что с того времени и по сегодняшний день многие жители ЦА видят в восстановлении более или менее целостного регионального пространства одну из возможностей избавиться от обрушившихся на них напастей.

На рубеже столетий процесс формирования новых реалий получил в ЦА дополнительный импульс. После 11 сентября 2001 года в регионе — в ходе развернутых военных действий против афганских талибов — серьезно упрочилось политическое, финансовоэкономическое, военное, а также информационное присутствие США и их западных союзников. Присутствие Запада положило конец почти полуторавековой монополии России на внешнее влияние в ЦА, а также способствовало более активному вовлечению в дела региона Китая, Ирана и других стран. В результате обострилась конкуренция между мировыми державами в ЦА, обозначившаяся сразу же после распада СССР. Обыденной реальностью стали рост наркопотока через государства Центральной Азии, как следствие взрывного увеличения производства наркотиков в Афганистане с началом войны против талибов, и не прекращающиеся попытки распространить на регион глобалистс-кие проекты разных цветов и оттенков.

На этом фоне вырисовалась новая грань интереса к идее формирования единого интегрированного пространства стран ЦА. Для одних его становление — необходимое условие ограждения региона от негативных последствий процессов, развивающихся в прямой связи с вышеназванными обстоятельствами и событиями. Для других, находящихся за многие тысячи километров, интеграция ЦА представляет собой некую возможность не допустить распространение указанных последствий на свои регионы и государства.

2

Здесь самое время задаться вопросом: существуют ли реальные предпосылки для формирования нового единого регионального пространства? Сторонники скорейшей интеграции республик ЦА полагают, что для создания целостной интегрированной территории региона уже имеется набор основных необходимых предпосылок: географическое соседство, взаимодополняемость и взаимозависимость экономик, родство культур, языка и традиций, общность судеб данных государств и т.д.

Действительно, республики бывшей советской Средней Азии — соседи, однако, например, Таджикистан в гораздо большей степени является соседом Афганистана и Китая, нежели Туркменистана и Казахстана. С двумя первыми у него есть общие границы, да и на государственном уровне у Душанбе с ними проблем гораздо меньше, чем с некоторыми соседями по региону.

Нынешние экономики стран ЦА — продукт развития в рамках СССР. В прежние времена они были элементами единого общесоюзного, но отнюдь не регионального хозяйства. Не было общего экономического пространства даже в рамках одной республики. Наверное, не будет преувеличением сказать, что север Казахстана был экономически связан с областями России больше, нежели с собственным югом. Север Таджикистана не был экономически коммутирован с югом: многие нити связывали его с соседними областями Узбекистана, и еще больше — с Центром советской державы.

О родстве культур можно говорить лишь в том случае, если они базируются на общей цивилизационной платформе. Культуры народов региона основываются как минимум на двух — исламской и советской. Однако, как представляется, силы, способные определять развитие стран ЦА, упорно стремятся уйти как можно дальше от обеих. Кроме того, для одних народов региона характерна принадлежность к оседлой ираноцентристской цивилизации, для других — к тюркономадической, для третьих — к некой их комбинации. В этом плане общего между ними не очень много. В части же языка их в большей

степени объединяет русский — язык бывшей метрополии, на котором они пока предпочитают общаться друг с другом.

Что касается общности исторических судеб стран и народов региона, то следует все же определиться, что понимать (или подразумевать) под этой общностью. То, что республики ЦА еще недавно были частью СССР, что они находились на политических, а некоторые — и на экономических задворках этого государства, что «братские славянские республики» даже не известили их о желании «распустить» эту державу, что сегодня все они переживают (каждая по-своему) этап становления в качестве национальных государств и т.д.? Из всего вышесказанного следует лишь одно — перечисленные предпосылки не могут служить реальной основой развития в регионе интеграционных процессов.

3

Возникает еще один вопрос: в рамках каких моделей будет прогрессировать интеграционный процесс—даже если предположить, что он возможен? Для широких масс ЦА, все еще остающихся по своей сути советскими, предпочтительнее развитие интеграционных процессов в рамках знакомой им советской модели. Для меньших групп населения, существенно десоветизировавшихся, но в то же время дискомфортно ощущающих себя в постепенно возвращающихся к своим корням обществах центральноазиатских государств, более привлекательной выглядит схема формирования ЕС. Кроме того, в регионе налицо и стремление актуализировать исламский вариант создания интегрированного пространства.

Интеграция «по-советски» может иметь место, если наличествуют по меньшей мере следующие условия:

— единый политический и экономический центр, настолько мощный, чтобы он мог навязать другим свою волю и оказать на них влияние;

— монолитная, всеобъемлющая и интегрирующая идеологическая система, способная определять все аспекты жизни на интегрируемом пространстве, и готовность подавляющей части населения принять ее;

— делегирование интегрирующимися или интегрируемыми государствами большей части свои суверенных прав и полномочий унитарному центру, точнее — добровольный (или принудительный) отказ от собственной независимости в пользу указанного центра.

Понятно, что сегодня в ЦА таких условий нет. Единственной страной, которая по своему экономико-демографическому потенциалу, стратегическому расположению в центральной части региона, а также наличию традиционных религиозно-культурных центров может объективно претендовать на то, чтобы функционировать в качестве некоего очага гипотетического интеграционного процесса, является на сегодняшний день Узбекистан. Однако другие государства ЦА категорически отказываются считать его подобным центром. Помимо прочего, этому препятствуют и сами концепции национального возрождения, на основе которых и происходит де-факто строительство национальных государств в ЦА (особенно в Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане). Они просто несовместимы друг с другом. Наконец, ни одна страна региона не готова делегировать возможному центру даже малейшую часть своего суверенитета, не говоря уже об отказе от статуса независимого государства.

Суть и содержание интеграции «по-европейски» — добровольное слияние давно и вполне состоявшихся национальных государств, объединенных общими политическими

и экономическими интересами, принадлежностью к единому или весьма близкому цивилизационному пространству, общими идеями и ценностями, а также схожей ментальностью. Граждане и политические элиты стран ЕС ощущают себя органичной частью европейского социума, имеющего собственную идентичность, базирующуюся на их преимущественно западнохристианской общности. Вместе с тем всем им присуще чувство принадлежности к более замкнутым национальным сообществам.

До недавнего времени их «двойная идентичность» в рамках ЕС развивалась и укреплялась без проблем и осложнений. Именно поэтому большинство из них не видело ничего трагичного в отказе от многих полномочий, даже от суверенитета своих государств в пользу общеевропейского центра, разместившегося в Брюсселе и являющегося независимым от крупнейших держав континента, ибо их права и национальные особенности достаточно хорошо защищены и оберегаемы на общем пространстве Большой Европы. От всего этого на данный момент страны ЦА весьма далеки.

Развитие интеграционных процессов по европейской модели возможно между странами, поддерживающими единые, демократические по своей сути подходы к решению таких проблем, как, например власть — оппозиция, власть — экономика, власть — СМИ, власть — институты гражданского общества и т.д. В Европе по всем этим и многим другим вопросам существует тождественность подходов, чего не наблюдается в республиках региона.

Страны ЦА находятся лишь в начале пути становления в качестве национальных государств. Как и другие постсоветские республики, они переживают период обретения национальной идентичности, сопровождающийся стимулированием обеспечения их мо-ноэтничности. До логического завершения этих процессов, до того, как в странах региона сформируются единые демократические подходы к решению важных проблем, то есть до создания условий для интеграции «по-европейски» пройдет еще немало лет.

Что касается исламского варианта образования единого интегрированного пространства Центральной Азии, то ни в одном государстве региона политические силы, пользующиеся реальным влиянием, не проявляют к нему серьезного интереса. Не имеет он и достаточной поддержки на массовом общественном уровне (по крайней мере, пока). Более того, сторонники и пропагандисты различных исламских интеграционных проектов подвергаются жесткому преследованию на основе принятых законов, вплоть до привлечения к суду, а по его решению — осуждению на многолетнее тюремное заключение. Прежде всего их обвиняют в осознанном неприятии существования национальных государств и в создании некоей наднациональной интегрированной программы. Но не именно ли к этому в конечном счете стремятся сторонники советской (коммунистической) модели интеграции, а также приверженцы модели европейской демократии? Ведь по какой бы схеме ни формировалось единое интеграционное пространство ЦА, этот процесс — раньше или позже — обязательно привел бы к «растворению» в нем нынешних национальных государств.

4

В связи со всем изложенным выше не может не возникнуть еще один вопрос: в какой мере создание общего интегрированного пространства отвечает национальным интересам Таджикистана и самих таджиков как этноса (в настоящий и обозримый периоды времени)?

В последние годы общественности ЦА с разных сторон (особенно с Запада) активно внушают, что в связи с интенсивностью процессов глобализации весь мир вступает в очевидно благостную эпоху постнационально-государственного развития. Соответственно, наилучший способ избавления региона от обрушившихся на него экономических и гуманитарных проблем, а также обеспечения экономического роста и формирования демократических институтов, способных защитить интересы и права граждан, — скорейшее и

возможно более полное прохождение республиками ЦА этапа развития в рамках национальных государств. Иными словами, им предлагают оставить позади фазу национальной государственности как таковой.

Еще в 1999 году—на международном симпозиуме «Проблемы становления таджикской государственности», состоявшемся в Центре стратегических исследований при президенте Республики Т аджикистан — немецкий профессор Арне Зайферт, излагая видение западными учеными особенностей этого периода, подчеркивал, что его суть определяют два фундаментальных процесса. Первый из них — утрата государством своей национальной сущности, второй — «смещение» функций государства с защиты национальных интересов и ценностей к обеспечению прав и интересов отдельной личности. По утверждению профессора, НАТО весной 1999 года бомбила Югославию и ввела свои войска в Косово именно с ориентацией на защиту прав и интересов человека, а война Альянса против Югославии стала первой в эпохе «после национальной государственности». Попытки обосновать военные действия западных стран против талибов в Афганистане и Саддама Хусейна в Ираке (в том числе необходимостью защитить права человека от государства талибов и иракских баасистов) свидетельствуют в пользу того, что эти идеи уже трансформированы в рабочую концепцию.

Отказ от национальной государственности в интересах скорейшей региональной интеграции, создание интегрированного, без госграниц пространства в ЦА, возвышение статуса личности и ее прав над национальными ценностями в условиях, когда процесс становления современной таджикской нации только начинает развиваться по-настоящему и завершится далеко не скоро, чреваты для таджиков как этноса самыми негативными последствиями.

С гибели государства Саманидов (конец Х века н.э.) и до завоевания большей части территорий современной ЦА царской Россией таджики проживали в рамках государственных образований, в которых верховная власть принадлежала нетаджикам. Данное обстоятельство — в условиях, когда все указанные формирования не являлись национальными государствами в современном их понимании, — лишь незначительно сказывалось на статусе и «самочувствии» таджикского этноса в регионе.

С образованием в составе Российской империи Туркестанского края, с началом сознательной опоры в нем царских властей на нетаджикские этносы, с реализацией курса на маргинализацию традиционных политических, экономических и культурных центров, а также ареалов региона, подавляющее большинство жителей которых составляли именно таджики, в ЦА (как возможном очаге сопротивления местного населения российской власти) начали обозначаться тенденции к изменениям не в лучшую сторону положения таджиков как этноса.

Этот процесс резко интенсифицировался после национально-территориального размежевания, проведенного в советской Средней Азии в 1920-х годах, а также с возникновением советских республик региона. В некоторых из них формирование современных наций сопровождалось усугублением сознательной трансформации многонациональной республики в моноэтническую. В отношении таджикского этноса это вылилось в последовательную детад-жикизацию традиционного ареала расселения и самореализации таджиков. Большую часть ХХ века схожий процесс прогрессировал в соседнем Афганистане (правда, с меньшей интенсивностью). Таким образом, таджики, проживавшие за пределами собственного национально-государственного образования, оказались перед реальной угрозой утраты своей национально-этнической идентичности. Распад СССР и обретение республиками региона национально-государственной независимости еще больше обострили ситуацию.

Развитие процесса детаджикизации в ЦА стало возможным (и продолжает сохраняться) там, где таджики оказались вне границ таджикского государственного образования, вне защиты национального таджикского государства. Логично предположить, что элиминация национальных государств в ЦА в рамках скорейшей реализации проекта

«постнационально-государственного развития» региона немедленно приведет к распространению детаджикизации уже на собственно территорию современного Таджикистана. Подавляющее численное доминирование в ЦА населения, принадлежащего к другой, нежели таджики, этноязыковой группе, неминуемо обернется для таджиков (при отсутствии защиты со стороны собственного национального государства) этнической катастрофой, утратой национально-этнической идентичности. Именно поэтому таджикам необходимо крайне осторожно оценивать все призывы к интеграции (тем более скорейшей) центральноазиатского пространства — откуда и от кого бы они ни исходили.

5

Как представляется, далеко не случайно, что самыми настойчивыми сторонниками быстрейшей интеграции государств региона и скорейшего прохождения ими этапа своего развития как национальных государств выступают страны Запада, причем застрельщиком в этом вопросе является Германия. Во всяком случае, инициируют и спонсируют большинство конференций и семинаров, организуемых в республиках ЦА по этой теме, известные немецкие фонды Фридриха Эберта и Конрада Аденауэра, связанные с двумя основными партиями ФРГ, попеременно сменяющими друг друга у кормила власти: СДПГ и ХДС/ХСС.

Активно пропагандируя идею создания единого центральноазиатского пространства, западные сторонники региональной интеграции настаивают на том, что длительное пребывание стран региона на этапе развития в рамках национальных государств не позволяет им эффективно решать наиболее жгучие экономические и политические вопросы. Невозможность же обеспечить в странах ЦА быстрый подъем экономики не дает найти удовлетворительные пути разрешения многих социальных проблем, соответственно может привести к росту социальной и политической напряженности (со всеми вытекающими последствиями).

По большому счету, за столь большим вниманием к вопросу центральноазиатской интеграции скрывается стремление сделать возможным достижение двух важнейших для западных стран целей. Во-первых, стимулировать дальнейшее ослабление зависимости республик ЦА от России. Во-вторых, не допустить (на фоне нарастания социальных проблем) усиления воздействия, даже прихода к власти сил, для которых исламские ценности являются определяющими. Очевидно, налицо попытка стран Запада обеспечить свои интересы в сфере безопасности, а также политическую и цивилизационную заинтересованность не только посредством уменьшения влияния в регионе России, но и путем предотвращения укрепления в реальных условиях ЦА двойственной (национальной и исламской) идентичности государств и обществ.

Сочувственное отношение ко всем пропагандируемым извне формам региональной интеграции означает не что иное, как подрубку корней, питающих процессы дальнейшего развития национальных государств региона; подкоп под концепции национального возрождения, на основе которых в странах ЦА ныне и возводится здание государственности. Названные положения, несмотря на всю их нечеткость и аморфность, являются практической, хотя никак и не формализованной государственной идеологией центральноазиатских республик. А ключевые в них — идеи восстановления утраченной некогда государственности, а также возрождения преемственности между нынешним воссозданным государством того или иного титульного этноса и прежним государством этого же этноса в период его наибольшего расцвета и могущества. Во всяком случае, именно так обстоит дело в Таджикистане и Узбекистане. Говоря о восстановлении государственной преемственности, их политические элиты однозначно имеют в виду возрождение тако-

вой, соответственно с государством Саманидов и государством Тимура и Тимуридов, которые, как известно, были исламскими.

Сторонники вестернизированных моделей интеграции — будь то советско-коммунистической или евро-демократической — рассуждая о создании единого центральноазиатского пространства, фактически ведут речь прежде всего об отходе от исламских цивилизационных корней нынешних республик ЦА; последователи же исламского варианта «слияния» не приемлют их национальной составляющей. Но в обоих случаях приверженцы региональной интеграции вступают в жесткое столкновение с национально-возрожденческими идеологиями и с одной из их составляющих — с идеей преемственности между нынешними национальными государствами и якобы национальными государствами прошлого.

Резюмируя все вышесказанное, хотелось бы подчеркнуть следующее: создание какого-либо интегрированного пространства может иметь для Таджикистана сущностное значение лишь в том случае, если оно не будет угрожать сохранению таджикского этноса. Если рассматривать данную проблему под этим углом зрения, то наиболее перспективным может считаться проект формирования интегрированного пространства, населенного таджиками и родственными им этносами. В практическом плане речь может идти о налаживании более тесных связей между Таджикистаном, Афганистаном и Ираном. Эти страны имеют все, в чем они нуждаются: энергоресурсы, полезные ископаемые, коммуникации, обеспечивающие выход к морю, возможность создать диверсифицированную экономику. Наконец, их действительно объединяют общие культура и язык.

Пока самые мощные факторы, препятствующие развитию соответствующих процессов, — советская история Таджикистана и определенные различия в менталитете народов вышеупомянутых государств, в их политической культуре, во многом обусловленные этой историей республики и отношением к тому ее периоду в Афганистане и Иране. По мере десоветизации Таджикистана и преодоления восприятия последнего двумя указанными странами в качестве все еще некой полусоветской республики воздействие союзного прошлого будет уменьшаться. Усиливающиеся связи на всех уровнях (особенно в эшелоне бизнес-сообществ и элит) могут и, скорее всего, будут способствовать ликвидации имеющихся различий и препятствий, тем самым содействуя формированию предпосылок (в том числе психологических), необходимых для интенсификации двух- и трехсторонних контактов. Трехсторонние мероприятия на уровне парламентов и различных министерств, саммиты и встречи руководителей Таджикистана, Афганистана и Ирана уже обретают статус рутинных. По всей видимости, этот процесс, аналогичный таковому в отношениях между тюркоязычными государствами, в ближайшей перспективе получит (или может получить) еще большее развитие.

Что же касается формирования единого пространства ЦА, то, как представляется, в настоящее время и при нынешних политических и прочих реалиях не только стимулирование широкого и всеохватывающего процесса региональной интеграции, но и даже постановка такого вопроса не отвечают национальным интересам республики и таджиков как этноса. В какой-то мере идея региональной интеграции может стать приемлемой для Таджикистана лишь после трансформации страны в развитое, самостоятельное, вполне состоявшееся государство и формирования ее устойчивой национальной идентичности. До возникновения этих необходимейших предпосылок отношения между Таджикистаном и другими республиками региона должны развиваться преимущественно на двусторонней основе.