ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ

В.А. МАЛЬЧУКОВ

доктор философских наук,профессор

СОДЕРЖАТЕЛЬНО-СТРУКТУРНЫЕ И ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ МЕНТАЛЬНОСТИ

Вопрос о менталитете и ментальности весьма бурно обсуждался отечественной философской общественностью с середины 1980-х до начала 1990-х гг. в связи с ориентацией России на принятие прозападных образцов развития. Такая ситуация была вполне понятной. В ней отражалось естественное стремление (известное еще с XIX в.) культурной и политической элит связать тот или иной тип общественного развития с более или менее устойчивыми структурами общественного и индивидуального сознания. Требовалось выяснение того, насколько соответствующими могут быть политические нововведения прозападного характера специфическому состоянию сознания российского типа.

Тот факт, что население любого более или менее отграниченного в геополитическом смысле региона выступает носителем довольно устойчивых психологических структур, специфицирующих сознание этого населения, был к данному времени вполне определенно зафиксирован. Французская школа этнолингвистики и этнологии, начиная с Л. Брюля, констатировала наличие характерных базисных мыслительно-психических структур, отличающих исторически один тип представителей Homo sapiens от другого. Русская социологическая мысль (сначала в лице П.Я. Чаадаева, а позже в среде славянофильства) также связывала состояние российской цивилизации с устойчивыми эмоционально-волевыми и мыслительными структурами русского человека. Задачей наших современников, осмысливающих новую для России ситуацию конца XX в., стало решение вопроса о взаимодействии ментальности с идеологемами, претендующими на гарантированную научность и объективность либо на абсолютную историческую цивилизационную оправданность.

Распространенным мнением, выражаемым в дискуссиях того времени, было утверждение о том, что вестернизация России цивилизаци-онно полностью оправданна и предполагает не-

пременное и необходимое единство рыночной экономики с демократическими общественно-политическими преобразованиями. Унитаризм же однозначно обусловливает административно-командную, плановую, цивилизационно не оправданную экономику. При этом ментальный компонент при преобразованиях может практически не учитываться. Между тем действительность настойчиво демонстрировала справедливость более сложного и неоднозначного понимания взаимозависимости между ментальностью и официально принимаемыми социально-экономическими и политическими программами. Выяснилось, например, что принципы рыночной экономики далеко не во всех случаях с обязательностью требуют «облачения» в демократические политические режимы. В ряде случаев они вполне солидаризируются с унитаристской ментальностью и соответствующей организационно-политической структурой (успешная практика развития Китая, Кореи)1. Российский же хозяйственно-экономический опыт рынка на базе настойчиво продвигаемой индивидуалистической менталь-ности впечатляющих успехов пока не дал. Во всяком случае, оказалось довольно явным то обстоятельство, что социально-инженерный «напор», ставящий во главу угла радикальную перестройку российского типа сознания в направлении вестернизации и американизации при объявлении их универсальными мировыми линиями прогресса, не подтверждает своей состоятельности. Вместе с этим заметно поубавилась активность спора между сторонниками как американизации, так и самобытности движения России при одновременном все более явном осознании того, что все большее значение в качестве действительно мирового феномена приобретают не линии мифического универсального прогресса, а реальный многоликий и во многом разноречивый процесс экономической и культурной глобализации.

При всех негативных сторонах глобализации в ней выражается тенденция консолида-

ции и единения различных этнонациональных общностей и стран. Позитивное содержание глобализации говорит о необходимости более тесного взаимопонимания между странами и их всесторонней взаимной поддержки, гармонизации и углублении транснациональных культурных связей и отношений. В таких проявлениях глобализации верно акцентируется необходимое единство процессов интеграции и реалистического осознания национально-культурного достоинства и самобытности этносов в мировом общекультурном и экономико-политическом пространстве. При этом «мировое общекультурное и политическое пространство» отнюдь не конструируется по велению неких цивилизационно продвинутых, критериальных, элитных и подобных стран и народов. Так что заметно снизившаяся активность дискуссий по проблеме ментальности в этих новых реалистически понятых условиях может считаться не совсем оправданной.

Полезным результатом исследования мен-тальности до конца XX в. необходимо признать то положение, что ментальность — это своеобразное духовное состояние и достояние социально-этнических общностей и индивидов, которое не детерминируется всецело наличным социальным строем и производственными отношениями, что индивидуальное, да и групповое мышление людей обладает определенной автономностью по отношению к вырабатываемым и насаждаемым идеоло-го-политическим схемам2.

В то же время требуется более обстоятельная проработка указаний на существование разных видов ментальности, таких, например, как религиозная, национальная, революционная, сциентистская (научная)3. Заметим, что если аттестация отдельных из них в качестве ментальностей (национальной, религиозной) особых сомнений не вызывает, то по поводу отнесения к ментальностям некоторых других духовных явлений возникает интуитивное несогласие и ощущение той чрезмерной широты истолкования понятия «ментальность», которая делает его крайне неопределенным и неспецифицированным.

Чтобы остаться в пределах теоретико-социологической и общенаучной корректности, необходимо понятие ментальности истолковывать, опираясь на единство двух следующих аспектов: аспекта эволюционного (объектно-предметного) и аспекта функционального. Благодаря этому можно надеяться

на установление более или менее отчетливых содержательно-объемных характеристик понятия «ментальность» и одновременно более полно высветить функциональные проявления самой ментальности.

Первый аспект восходит к этнолингвистической традиции (о чем уже упоминалось), которая впервые зафиксировала специфические в этнонациональном плане первобытные способы мышления и специфические способы их семиотического (языкового) представления. Согласно выделенному аспекту, ментальность предстает как достаточно явно фиксированная исторически определенная форма психоинтеллектуального состояния реликтовых этносов. Это — своеобразная ступень логики, языка и одновременно картины мира. В таком плане еще раньше (разумеется, без принятия термина «ментальность») данному феномену уделила внимание теория лингвистической относительности в форме учения В. фон Гумбольдта о языке как представителе национальной картины мира. Названная теория была продолжена затем Л. Вейсгербером, а ближе к нашему времени — американскими исследователями Э. Сепиром и Б. Уорфом. Современные подтверждения специфичности этнонациональных картин мира представлены в фундаментальных исследованиях африканских этнических культур4. Такого рода исследования важны тем, что задают доверительно заданный отсчет того, с чем следует связывать определение ментальности, а этот отсчет в том и состоит, что своеобразные исходные логико-семиотические структуры и фигуры связываются с соответствующими поведенческими нормативами. В целом жиз-нереализация предцивилизационного человека начинает проходить под действием этих фигур и структур, складывающихся воедино и приобретающих значение определенной картины бытия, картины мировоззренческо-ценностного характера.

Именно национально настоянные ценностно-мировоззренческие представления, их логический каркас, а также общекультурные и эти-ко-эстетические представления образуют ядро ментальности. Ментальность, таким образом, представляет собой своеобразный обобщенный определенно-неопределенный духовный комплекс, существо которого выражается национально-этнически преломленными нормативами мировоззренческого, этико-эстети-ческого порядка, и периферию («верхнюю»)

этого комплекса могут образовывать наукообразные, идеолого-политические компоненты. Он определенен потому, во-первых, что составляет непременную форму группового и индивидуального сознания и самосознания, а во-вторых, потому, что «центральная» его часть в полной мере выполняет «культурно цементирующую» функцию в среде этноса, национальности, цивилизации. А одновременная неопределенность выражается в том, что не представляется возможным указать его строго определенные границы. Важно то, что в нем принципиально представлены упомянутые необходимые компоненты, «объемно» разнящиеся для разных носителей. В случае ущербности центрального компонента мен-тальности возникают культурно-гуманистические деформации в социуме, и наоборот, культурно-духовная кризисность свидетельствует о нанесении вреда ментальности.

В порядке уточнения мысли о центральной части ментальности имеет смысл еще раз указать на то, что ментальность в целом составлена, во-первых, архаизированными элементами эмоционально-чувственной природы с весьма слабой рациональной проработкой, во-вторых, традициями и обычаями, в-третьих, художественной культурой и философско-этико-эстетическими разработками. Срединный «слой» — традиционный, рассудочный, связанный с исходным и в то же время способный к восприятию элементов рефлексивного уровня — как раз и образует центральную часть ментальности. Идеолого-политическая «верхняя периферия» стремится, с одной стороны, апеллировать к центральному уровню, с другой — нередко претендует на теоретическое обоснование форм обновления ментальности.

Исходной сферой выражения, хранения и трансляции ментальности в ее фундаментальном содержании выступает взаимосвязь таких знаково-символических средств, как национальный язык, мифопоэтическое, сказочное (эпическое) народное творчество. Здесь ментальность, естественным образом сакра-лизованная, составляет базу для перехода в область высокохудожественного творчества, в котором обретает наиболее зрелую, рефлексивную форму своего осуществления. Именно художественная культура более всего располагает к взаимоистолкованию и взаимопроникновению национальных ментальностей, причем каждая получает самую высокую

возможность самооценки и самопознания, обогащая духовное содержание социальных субъектов и определяя разнообразные формы их перспективного и действительного единения. Как нельзя более точны в этом плане слова поэта:

«...B пропасти времен есть изысканья и приметы...

Дралися сонмища племен, зато не ссорились поэты»5.

Творчество классиков мировой литературы (B. Шекспира, A.C. Пушкина, Л.Н. Толстого) демонстрирует глубочайшую степень «вживания» в иные по отношению к собственным ментальности и высочайшую степень точности их выражения. Понятна, однако, недопустимость сведения ментальности к художественной культуре. Ментальный национальный комплекс — это своеобразный базисный смысловой код художественной культуры народа. Культура же сверх этого характеризуется стилями, индивидуальными творческими мирами, заимствованиями и новациями. Это обстоятельство хорошо выразил М.Ю. Лермонтов, когда его поэзию слишком прямо пытались отождествлять с байроновской поэзией. Он писал:

«Нет, я не Байрон, я другой, Еще неведомый избранник, Как он, гонимый миром странник, Но только с русскою душой»6. Итак, ментальность — это духовное образование, выполняющее функцию идентификации социальных субъектов как на уровне индивидуальном, так и групповом и составляющее базу универсальной контактности и коммуникабельности. Содержательная полнота ментальности и ее структурное богатство в значительной степени предопределяются культурным статусом субъекта. Последний может быть носителем как совершенных форм культуры, так и обыденного, общераспространенного ее «слоя». B соответствии с этим ментальность предстает в качестве подвижного (переменного) духовного феномена, и именно данное обстоятельство позволяет интерпретировать ряд других функциональных проявлений этого феномена.

Более конкретный взгляд на ментальность обнаруживает в ней специфическую для данной человеческой общности доминантную интеграцию психических и интеллектуальных черт. Своеобразными «множителями» такой интеграции выступают: склонность к дисцип-

линарности, восприятие мира и общественных отношений сквозь общую иерархию — для одних общностей; та же дисциплинарность, иерархия, следование порядку, нацеленность на открытие в окружающем мире особых глубинных смыслов — для других; восприятие человека как частицы единства и гармонии космоса, экологическая осторожность — для третьих; утонченная изобретательность, аналитичность, стремление к точности — для четвертых; созерцательность, целостно-интуитивный подход к миру, пренебрежение к восприятию соразмерности связей и отношений (нерасчетливость) — для пятых и т.д.

В развитых ментальных формах подобные доминантности максимально пронизываются рефлексией, хотя некоторый парадокс мен-тальности в том и состоит, что функционирует она непринужденно, автоматически и как бы инерционно. Именно высокие уровни рефлексивности выступают надежным условием демпфирования возможных завышенных индивидуалистических и эгоистических проявлений ментальности. Благодаря рефлексии открывается дорога к самоограничению ориентации на национально-этническую избранность и исключительность, к признанию культурной ценности и достоинства других этнических носителей ментальности. Освоение культурно-ментального своеобразия другого этноса осознается как потребность и необходимость, как способ взаимного обогащения, гармонизации и гуманизации совместного бытия.

Рассуждают о ментальности, обычно имея в виду, во-первых, широкий, мультина-циональный, тяготеющий к универсальности смысл, а во-вторых — более узкий смысл, национально и территориально локализованный. Тогда в первом случае говорят о ментальности западного типа, сформировавшейся под влиянием эллинской духовности, а также о ментальности восточного типа, имеющей самобытные и в основном постоянно воспроизводимые духовные основания. Во втором случае принимают во внимание этнонаци-ональные градации ментальностей в одной и той же универсальной ментальности. Так, если универсальную западную ментальность, не впадая в слишком подробные объяснения, охарактеризовать как аналитическую, а восточную — как синтетическую, то с полным основанием нельзя будет не различать в этих общих типах конкретные. Например, в западной — французскую и германскую, а в вос-

точной — японскую и китайскую конкретные ментальности.

На первый взгляд отмечаемые различия представляются простыми и очевидными, но при внимании к ним уже намечаются по крайней мере две важные проблемы: проблема единства объективно-материальных, прагматических (деятельностных) и общедуховных (логико-гносеологических) оснований формирования ментальностей; проблема взаимодействия ментальностей. Говоря о первой проблеме, подчеркнем единство экологического (о нем упомянуто ранее) и потребност-ного аспектов. Именно в этом единстве заложено исходное своеобразие биопсихической эволюции ментального комплекса (островная психика не то же, что материковая, а тропическая не то же, что полярная). Данное единство своим прочным закреплением обязано в конечном счете возникновению первоэлементов речи и абстрактного мышления, реализуемых в том числе в сакрализованных ритуальных системах. Последние, как известно, выполняют прагматическую функцию организации и оптимизации жизни первобытных обществ за счет логико-мистических систем, перерастающих затем в рационализированные формы сакральности (мифологию и религию), в логико-этические формулы запретов и разрешений. Запреты и разрешения, будучи выраженными тождественно на уровне религий (особенно мировых) и имея одну и ту же прагматически-смысловую нагрузку, обретают этнонациональные нормативные и операционно-обрядные различия, т.е. этническую «аранжировку». Тем самым менталь-ности генетически формируются в рамках религиозной духовности и тесно сплетены с религиями в их современном состоянии. Но важным остается то, что отмеченные единства и различия сакрально оформленной менталь-ности создали существеннейшее условие исторического взаимодействия ментальностей, возникновения западного и восточного типов мировидения. Сказанное ни в коей мере не отрицает справедливости мысли о наличии, историческом развитии и современном функционировании гражданского типа менталь-ностей, которые от религиозных отличаются главным образом тем, что не ищут своего основания в модифицированном проявлении духа в виде Абсолюта.

Приведенные соображения преследуют цель показать неизбежно сакрализованное

происхождение ментальности и подтвердить правомерность и оправданность термина-понятия «религиозная ментальность» (отвечая на вопрос, поставленный ранее). Небезынтересно отметить и такое обстоятельство (подтверждающее справедливость нашей мысли о существовании и функционировании религиозной и гражданской форм ментальности): эллинистически-христианское ментальное «поле», объединяющее этнические массы Европы, формировало именно аналитическую качественность ментальности Запада, о чем свидетельствует история христианской теологии и схоластики (а именно они содействовали становлению науки), в то время как Восток как сформировал, так и продолжает синтетическую ментальную традицию.

Относительно России чаще всего (и не без оснований) утверждается, что ею осуществлен синтез западного и восточного типов ментальности. Этот синтез, однако, до сегодняшнего дня приходится считать специфическим духовным пространством с центром, смещенным к восточной ментальности (синтетичности, общинности, иерархичности). Поэтому проблема диалога ментальностей здесь как исторически, так и для современности исполнена драматизма, тем более что этот диалог стремятся истолковать в пользу вестернизации России. Солидарная с таким истолкованием практика, к сожалению, страдает механицизмом, «лобовым» подходом, рывковыми эффектами, которые чреваты отрицательными для российского развития результатами.

Теперь представляется вполне возможным ответ на вопрос о том, можно ли говорить о научной ментальности. Вековая дискуссия между религией и наукой на Западе не помешала не только эмансипации науки от религии, но и привела, с одной стороны, к глобальному прогрессивному шествию науки и ее следствия — научно-технического прогресса, с другой — к прочному укреплению в западном менталитете таких черт, как рационализм, аналитичность, практицизм, активность во всех сферах бытия. Восток сегодня охотно принимает достижения научно-технического прогресса, стремится развивать науку, но все это воспринимается здесь прежде всего как утилитарное средство обеспечения эффективного баланса в мировом экономическом и политическом пространстве и никак не затрагивает гума-

нитарно-гуманистических основ и установок исходных ментальностей. Сказанное делает совершенно правомерным утверждение о том, что наука — транснациональный духовный феномен, и термин «научная мен-тальность» может быть оценен лишь как метафора. О научной ментальности обычно говорят, имея в виду в действительности принадлежность деятелей науки и их групп к той или иной научной парадигме, школе, форме научной догматики. Но все это к ментальности никакого отношения не имеет.

С чисто теоретической точки зрения вряд ли могут быть выдвинуты какие-то возражения против положения о том, что современное содружество науки как трансментальной духовности с основными ментальностями, комплементарность самих ментальностей выступают своеобразным общецивилизаци-онным знамением. Такое единство, несомненно, выражает тенденцию к постепенному выстраиванию гармоничных обобщенных духовных оснований целостной земной цивилизации. Однако то, что представляется вполне ясным и оправданным на уровне теории, бывает весьма проблематичным в практической реализации. Межэтническая конфликтность, факты международного терроризма подтверждают это и заставляют обратить внимание на роль ментального фактора в механизме подготовки и развязывания подобных явлений. Даже краткое рассмотрение данной стороны ментальной функции заставляет принять во внимание такое свойство менталь-ности, как ее социально-культурная неодно-порядковость. Ранее уже отмечалась прямая зависимость качества и уровня ментальности от духовно-культурного «ресурса» субъекта, а именно: чем выше общекультурный уровень субъекта, тем выше его способности ментальной самооценки и проникновения в глубины национальных ментальностей. Одновременно очень высоким будет показатель его духовного согласования с другими носителями ментальности. Факт же разницы общекультурного уровня различных субъектов по тем или иным социальным и индивидуальным причинам вполне очевиден, причем этот уровень может оказаться довольно низким. Часто именно ментально-культурный примитивизм отличает исполнителей и организаторов экстремистских акций.

Верно, конечно, общее утверждение о том, что терроризм есть протест слабых,

«униженных и оскорбленных» (Ф.М. Достоевский). Однако организованный терроризм базируется на определенных духовных основаниях, точнее, чаще всего на обедненных, ущербных и деформированных духовных основаниях, призванных, тем не менее, обеспечить массовую подготовку и проведение антигуманистических и преступных действий. Низкий ментально-культурный уровень — благодатная основа для практики психологической обработки субъекта. А главный принцип такой практики — по возможности полное торможение рефлексивных (сознательных) слоев психики, сведение ее на уровень рефлексов, мистических переживаний, архетипов, и тогда дорога к агрессивной самореализации субъекта при одновременном стирании его личности открыта.

Возможна, однако, деформация менталь-ности высокоразвитых в общекультурном отношении субъектов. Впечатляющий и глубокий художественный и философско-пси-хологический анализ таких цивилизационно типических фактов представлен в произведениях литераторов мирового уровня: Ф.М. Достоевского, Ф. Дюрренматта, Р. Музиля и др.7 Герои их произведений, находясь под властью либо законов войны капиталов, либо сверхамбициозного увлечения политической властью, или будучи осенены «высшей» благородной идеей, не останавливаются перед осуществлением преступных намерений не только локального, но и национального и межнационального порядка. Известны также и различные «расколы» ментальности, вырастающие во внутренний духовный конфликт личности, который неизменно разрешается для нее трагически. Они могут быть характерны как для индивидуального, так и для массового субъекта в условиях гражданских конфликтов и крупных общественных преобразований. Это явление эпохи гражданской войны в России нашло замечательное по силе и глубине художественно-психологическое воплощение в прозе М.А. Шолохова8. Элементы подобного ментального «раскола» присутствуют в современных российских условиях, что подтверждается пресловутым противопоставлением русских и «новых русских».

Подводя итог обсуждению содержательных и функциональных особенностей ментальности, еще раз заметим, что исследование данного феномена обнаруживает

свою полезность как дополнительное средство, способное содействовать как можно более высокой внутри- и межнациональной взаимосогласованности, дружественности и взаимной заинтересованности. Народы, общности, личности весьма чувствительны к дефициту ментального внимания и уважения и тем более нетерпимы к вольным и невольным проявлениям утеснения ментальности. Нет причин не признать на сегодня реально действующими такие принципы толерантности, как: взаимное безразличие; невозможность взаимопонимания; снисхождение к слабости других с некоторой долей презрения к ним; терпимость как расширение собственного опыта и диалог, плюрализм, полифония9. Но верно также и то, что необходимостью современного бытия выступает последовательное сокращение действия первых трех принципов и всемерное укрепление последнего.

С сожалением приходится отметить, что многие вопросы, касающиеся природы и функций ментальности (такие, например, как более детальное представление соотношений между элементами содержания менталь-ности относительно связи социальных ролей субъекта, статус которых противоречив; проблема взаимодействия конфессиональных ментальностей), а также вопрос о реальном и оптимальном характере взаимодействия конфессиональной и неконфессиональной мен-тальностей остались за пределами анализа. Дальнейшее их освещение, бесспорно, внесет вклад в теоретическое осознание проблематики ментальности.

Примечания

1 См., в частности: Фомичев П.Н. Глобальная социология: формирование новой науки: аналит. обзор / РАН ИНИОН; Центр соц. науч.-информ. исслед. М., 2000.

2 Опыт словаря нового мышления. М., 1969.

3 Там же.

4 Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М., 1977; Брунер Дж. Психология познания. М., 1977.

5 Есенин С.А. Собрание сочинений: в 3 т. М., 1991. Т. 1. С. 280.

6 Лермонтов М.Ю. Полное собрание сочинений: в 6 т. М., 1953. Т. 1. С. 223.

7 Достоевский Ф.М. Преступление и наказание // Собрание сочинений: в 30 т. М., 1973. Т. 6, 7; Дюррен-матт Ф. Правосудие // Иностранная литература. 1988. № 6; Музиль Р. Человек без свойств. М., 1994.

8 Шолохов М.А. Донские рассказы. М., 1980; Он же. Тихий Дон. М., 1957.

9 Лекторский В.А. О толерантности, плюрализме и критицизме // Вопросы философии. 1997. № 11.