М.Р. Махаев

К ПРОБЛЕМЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ РЕКОНСТРУКЦИИ ИСТОРИОСОФСКОЙ КОНЦЕПЦИИ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Исследование выполнено при поддержке РГНФ (проект № 12-33-01380 «Философско-методологические проблемы применения концептуального анализа в практике дисциплинарных и междисциплинарных исследований»).

Рассматривается проблема реконструкции такого сложного и специфического предмета исследования, как историософские идеи Ф.М. Достоевского, которые были выражены писателем не в привычной для исследователя цельной и строго философской работе, а в художественной «системе координат» (образах, сюжетах) и в публицистике. Дается собственный вариант решения поставленной проблемы.

Ключевые слова: методология; реконструкция; «центральная ось»; концепт.

1. Введение в проблему

Достаточно серьезным барьером на пути к научному познанию историософской (и философской в целом) концепции Ф.М. Достоевского является, в первую очередь, сложность проблемы ее реконструкции. Дело в том, что философская мысль Достоевского «бытий-ствует» не в рамках философского дискурса, а в художественных произведениях и отчасти в публицистике. Разве такая специфичность предмета исследования (так сказать, ее «эссенция» и «экзистенция») не требует специфического набора методов его постижения, специфического подхода к нему в целом? Думается, что требует. В таком случае не нуждается ли сама эта проблемная ситуация в философской рефлексии? То есть не должны ли мы, прежде чем перейти к исследованию смысла, определению содержания, поиску источников историософии Достоевского, в первую очередь рефлексировать над проблемой ее постижения? Итак, основной вопрос нашего исследования относится к области методологии и может быть сформулирован в первом приближении следующим образом: как возможна реконструкция историософской концепции Ф.М. Достоевского, если она выражена им «в красках», а не посредством философского «логоса»?

Вопрос о методологических основаниях реконструкции философии Ф.М. Достоевского основательно не разработан (а вопрос о проблеме реконструкции конкретно историософии писателя, насколько нам известно, вообще никогда не ставился). Некоторые исследователи лишь предостерегали от методологического соблазна «свести идею писателя к системе философа» [1. С. 5], ибо, как писал В.В. Зеньковский, Достоевский «в эмпирическом рисунке следует чисто художественному чутью и не подгоняет художественное творчество под свои идеи» [2. С. 419]. Белопольский также подчеркивал, что Достоевский был, прежде всего, писателем и «для него важны не стройность системы, не убедительность и красивость идей самих по себе, а их бытование в живом, страдающем и стремящемся к счастью герое произведения. Тем самым Достоевский доводил отвлеченные философемы до человека, проверял их, испытывал в повседневном человеческом существовании» [1. С. 6]. Что касается одного из первых исследователей философских идей Достоевского С. Булгакова, то он пришел к следующим выводам: «Систематизация суждений Достоевского в цельное мировоззрение есть задача трудная, имеющая в себе нечто искусственное и, в известной сте-

пени, насильственное» [3. С. 92]. Реконструкция философии Достоевского, по Булгакову, является всего лишь бледной схемой, попыткой «отгадать его слово» [Там же], не более того.

Достаточно интересную точку зрения на данную проблему можно встретить в работе И.И. Евлампиева «История русской метафизики в 19-20-м веках» (Гл. 2: Личность как Абсолют: метафизика Ф. Достоевского). Евлампиев также утверждает, что «всякий исследователь, стремящийся понять главные составляющие философских воззрений Достоевского, должен признать невозможность во всей полноте реализовать поставленную задачу» [4. С. 93], потому что у Достоевского нет связанного комплекса идей, но есть «непосредственность “живой жизни”, главный “персонаж” его повестей и романов - это сама стихия жизни, прослеживаемая вплоть до ее невидимых корней в бытии» [Там же].

Вслед за И.И. Евлампиевым все методологические подходы в изучении философии Достоевского можно было бы разделить на две противоположные группы. В основе такого деления нами положен ответ на вопрос, что можно считать «центральной осью» в философии Достоевского?. Под «центральной осью» будем понимать общее исходное начало (идея, мысль, категория, философема и т.п.), объединяющее отдельные философские суждения в некую концептуальную целостность.

Итак, мы выделяем две методологические позиции, условно названные нами как:

1. Методологический монизм (где философия Достоевского сводится к «центральному» и выводится из «центрального» (будь то базовая идея, центральный герой или Абсолют). В рамках данной парадигмы работали такие мыслители, как С. Булгаков, Н. Лосский, В. Розанов. И.И. Евлампиев назвал этот подход «монистической» интерпретацией философских идей Достоевского.

2. Методологический плюрализм, или, по И.И. Евлампиеву, «модельная» концепция М. Бахтина: признание «плюралистичности» философии Достоевского, ее несводимости к одному центру или идее.

По мнению И. Евлампиева, «монистическая» интерпретация философии Достоевского «настолько распространена и носит настолько всеобщий характер, что ей в той или иной степени отдали дань практически все исследователи Достоевского» [4. С. 94]. Допустим, что так оно и есть. Однако и методологический плюрализм (даже если бы все исследователи работали в рамках

этого подхода), на наш взгляд, вряд ли стал бы гносеологической панацеей. Действительно, ведь исследуя философскую мысль Достоевского, ученый имеет дело не с целостными (с концептуально-понятийной точки зрения) и явно выраженными философскими мыслями, объединенными в философскую доктрину (через систему категорий), а с рыхлым набором «разбросанных» по разным художественным произведениям неявно выраженных философских идей. Но ведь реконструкция философской (и историософской в частности) концепции Достоевского предполагает, что этот разрозненный «хаос» идей необходимо как-то рационализировать и структурировать. А это возможно сделать через связующее звено в виде «центрального элемента» (в наших терминах - «центральной оси»).

С другой стороны, если мы будем основываться только на идее поиска и анализа «центрального элемента» в философии Достоевского, то рискуем редуцировать предмет исследования до неузнаваемости: сведя ее к одному «центральному» началу, сложно ухватить антиномичность мышления писателя, а также диалек-тичность его мировоззрения в целом... Необходимо иметь в виду, что «его мысль до конца дней движется в линиях антиномизма» [2. С. 421].

Таким образом, мы оказались, образно говоря, между «сциллой» и «харибдой». Как выйти из такого методологического тупика?

Думается, что для разрешения данной проблемы необходим некий методологический дуализм, или новая «модельная» концепция, которая могла бы органично синтезировать позитивные моменты методологического монизма и плюрализма. Представляется, что И.И. Евлампиев серьезно обозначил контуры такого синтеза.

Действительно, элементы (мысли, суждения) в метафизике Достоевского не могут быть расположены иерархично (по принципу «главное - зависимое»), поскольку в этом случае разрывается «идейный» континуум и результат реконструкции становится слишком искусственным.

Необходимо выделять такой центральный элемент системы, который находился бы с другими элементами в определенных динамических отношениях. Евлампиев считает таковым категорию «личность», которая есть Абсолют и которая понимается как «центрированность и динамическая активность бытия» [4. С. 160], и, таким образом, «в определении смысла каждого элемента основное значение имеет его отношение к началу личности» [4. С. 125].

Важнейший, на наш взгляд, вывод сделан далее: «Теперь можно сказать, что эта динамическая активность реализует себя через диалектику любви и свободы, которые выступают как полярные “атрибуты” бытия» [4. С. 160], что «...становится самым глубоким источником многих феноменальных противоречий...» [Там же].

Конечно, можно не соглашаться (и мы не согласны) с тем, что центральным элементом является категория «личность», а динамическая активность проявляется конкретно в диалектической связи категорий «любви и свободы», поскольку на роль таких связей вполне обоснованно могут претендовать и другие, например,

рабство - свобода, подвиг - падение, Христос - Антихрист, преступление и наказание. В выводах Евлампие-ва в первую очередь представляется методологически ценным тот факт, что автор видит центральный элемент системы как реализующуюся в определенной диалектической связи динамическую активность бытия. Тем самым он в какой-то мере избежал крайности методологического монизма (тяготеющего к статическому способу умопостижения «центрального элемента» вне его диалектических связей с остальными элементами) и методологического плюрализма (выдвигающего на первый план абсолютное равноправие всех элементов и описывающего их в отдельности).

2. От постановки проблемы к способам ее решения

Итак, эксплицировав наличие методологического затруднения в реконструкции философии Ф.М. Достоевского и обозначив необходимость рефлексии над ним, мы дали предварительный обзор вариантов решения поставленной проблемы.

Перейдем к выдвижению нашей гипотезы, цель которой - обрисовать контуры новой исследовательской (методологической) «парадигмы» применительно, в первую очередь, к историософской концепции (а не к философии Достоевского в целом).

Соглашаясь с общеметодологическими принципами Евлампиева, мы, тем не менее, расходимся с ним в вопросах: где и как искать центральный элемент (в наших терминах - «центральную ось»), а также что, в конце концов, им считать.

«Центральную ось» историософской концепции Достоевского предлагается обнаружить, во-первых, не в самой историософии, а за ее пределами (в надсистеме), в более широком контексте - в глубинных основаниях мировоззрения писателя, исходя из ее основного вопроса. Во-вторых, «центральную ось» будем искать не в понятийной плоскости, а в концептуальной. Проясним эти тезисы далее в нескольких пунктах.

Пункт 1. Историософская мысль Федора Михайловича не является базисной (исходной) в структуре его мировоззрения, поскольку основной вопрос Достоевского связан не с историей, а прежде всего с человеком (а это уже антропологическая категория).

Проблема человека, очевидно, является отправным пунктом его мировоззрения, центральной и смыслоопределяющей (и это признают практически все его исследователи).

Известно высказывание самого Достоевского: «Человек есть тайна. Ее надо разгадывать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» [5. С. 63]. При этом важно иметь в виду, что Достоевского интересует «живой», страдающий человек, а не «сухая» абстракция.

Итак, это значит, что «центральная ось» историософской концепции Достоевского не может находиться в самой историософии (в системе ее категорий, идей), ибо она (историософия) «вторична», «дерива-тивна» по отношению к философии человека, которая является как бы над-системой, определяющей и организующей свои под-системы.

Пункт 2. Зададимся вопросом: а что именно интересует Достоевского в этой широкой, по сути антропологической проблематике? Какие ее аспекты будоражат мысль писателя более всего? Думается, что и здесь ответ лежит на поверхности.

Во-первых, антропологические интересы писателя обращены к человеку, нравственно страдающему, переживающему (т.е. homo moralis). Еще А. Бем писал, что центральная проблема Достоевского - «это проблема замкнутой в себе личности, проблема отъединения, ощущаемого в глубине сознания грехом и приводящего, в конечном счете, к катастрофе» [6. С. 187].

Во-вторых, Достоевский исследует homo moralis в динамической ситуации выбора (речь идет, конечно же, о нравственном выборе). Если вспомнить романы Достоевского, то практически все ключевые персонажи постоянно находятся перед лицом такого выбора (Раскольников перед совершением преступления, Раскольников после совершения преступления, Раскольников в Сибири, Иван Карамазов после отцеубийства, Дмитрий Карамазов во время следствия и т.д.).

Итак, мы утверждаем, что homo moralis в ситуации выбора (или этико-экзистенциальная сторона проблемы человека) является ключевой для Достоевского. Все остальные проблемы, идеи, «сюжеты» (историософские в частности) лишь вытекают из нее.

Пункт 3. Теперь, найдя значение некоторых «переменных» (основной вопрос, ключевая тема), попытаемся определить последнюю «переменную» - «центральную ось» мировоззрения Достоевского, т.е. какое понятие (или категория) можно рассматривать в этом качестве (то бишь в качестве «центральной оси»). Но вот тут-то мы и попадаем в очередную ловушку. Загвоздка вот в чем: можем ли мы исследовать «центральную ось» мировоззрения Достоевского, рассматривая ее в качестве понятия?

Дело в том, что мировоззрение Достоевского имеет «жизненную силу» (о чем говорилось еще в первом параграфе), и, попадая в прокрустово ложе понятий (Достоевский, как известно, свои мысли не облачал в понятия, а лишь выражал их при помощи обычных простых слов), оно теряет свою первозданную «свежесть» и, говоря словами С. Булгакова, превращается в бледную схему. Ведь любые понятия статичны, «разрывают» мысль, фрагментируют и схематизируют ее. Отличительной чертой классического понятия является его принципиальная безобразность, «чистая рациональность» [7. С. 158], поскольку понятие содержит только существенные характеристики объекта.

Поэтому «центральную ось» мировоззрения Достоевского нами предлагается рассматривать не как понятие, а как мировоззренческий концепт.

Пункт 4. Почему концепт?

Во-первых, концепт (а мы понимаем его не как синоним понятия, а шире - как отдельное когнитивноментальное явление) состоит не только из описательноклассификационных, но и чувственно-волевых и образно-эмпирических характеристик, включая в себя и художественные образы, и фольклорные мотивы, и философемы.

Важно то, что «в отличие от понятий концепты не только мыслятся, они переживаются. Они - предмет

эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений» [8. С. 405].

Мировоззрение (и историософия в частности) Достоевского - осмысленный и вместе с тем пережитый им исторический опыт.

Как писал К. Мочульский, философия Достоевского есть «выжитая философии» [9. С. 315], т.е. пережитая им самим.

Во-вторых, отсутствие понятийного философского аппарата у Достоевского компенсируется в принципе наличием концептосферы в его мировоззрении. Можно утверждать, что мировоззрение Достоевского концептуально (оно написано концептами, а не понятиями).

Критики возразят нам, что основной «строительный» материал для Достоевского - это, прежде всего, художественные образы: у Достоевского имеется замечательная галерея романных персонажей, и вся его философия «написана» именно этими персонажами (таким образом, нас спросят: чем идея исследования литературных персонажей отличается от идеи исследования концепта?). Но все-таки, в отличие от романных персонажей, концепт имеет, так скажем, не только образный, но и языковой субстрат, т.е. концепт - то, что относится к языку (имеет языковую объективацию). А поскольку мы намереваемся проводить реконструкцию историософских идей Достоевского в рамках теоретико-философского жанра, постольку наличие языкового субстрата для анализа имеет важное значение (все-таки описательный анализ романных персонажей - это поле деятельности для эссеистов и литературоведов).

Таким образом, «центральная ось» мировоззрения Достоевского может быть выражена каким-либо концептом.

Пункт 5. Концептосфера мировоззрения Достоевского достаточно обширна, и крайне сложно выбрать из списка концептов такой, который можно было бы назвать базовым, центральным («центральной осью»). Однако мы можем определить, какими характеристиками должен обладать этот концепт.

Во-первых, он должен сквозным мотивом проходить почти через все основные философичные произведения писателя, являться основой для большинства сюжетов, что будет свидетельствовать о ее значимости для Достоевского.

Во-вторых, концепт должен соответствовать основному вопросу мировоззрения Достоевского: homo moralis в ситуации нравственного выбора.

В-третьих, он должен быть диалектичным, динамичным, чтобы отражать специфику существования философских идей Достоевского и особенности его мышления в целом (а эту особенность нельзя не учитывать, раз мы исследуем «продукт» мышления).

На сегодняшний момент (предварительно осмыслив художественные и некоторые публицистические произведения Достоевского) мы пришли к предварительному выводу, что «центральной осью» мировоззрения Достоевского можно назвать концепт «преступление и наказание».

В последующих публикациях мы подробно опишем нашу гипотезу, а в рамках настоящей статьи ограничимся ответом на вопрос: что необходимо сделать с определенным концептом далее? А далее его необхо-

димо проанализировать. Для этого понадобится решить еще одну проблему, связанную уже с методами исследованием концепта. Таких методов, надо сказать, предложено немало в научной практике, и наша задача будет состоять в том, чтобы, во-первых, отделить философские методы от лингвистических (последние имеют смысл для лингвистов), во-вторых - адаптировать их «под задачу»: т. е. вычленить из них необходимые для эффективности нашей работы элементы.

После того как концепт будет проанализирован и мы выявим его смысл, необходимо «приложить» его к историософским идеям Достоевского, посмотреть на него как на связующий их центр.

Кстати, концепт «преступление и наказание» вполне «справляется» с такой ролью. Действительно, все высказывания Достоевского по историософским проблемам укладываются в этом концепте, сконцентрированы в нем.

ЛИТЕРАТУРА

1. Белопольский В. Достоевский и позитивизм. Ростов н/Д : Изд-во Ростов. ун-та, 1985. 71 с.

2. Зеньковский В. История русской философии. Париж : УМКА-РИЕЗЗ, 1948. Т. 1. 470 с.

3. Булгаков С. Очерк о Ф.М. Достоевском. Чрез четверть века (1881-1906) // Булгаков С.Н. Тихие думы. М., 1996. 240 с.

4. Евлампиев И. История русской метафизики в 19-20-м веках. Русская философия в поисках Абсолюта. СПб. : Алетейя, 2000. 413 с.

5. Достоевский Ф. Полн. собр. соч. : в 30 т. Т. 28, кн. 1. 551 с.

6. Бем А. Достоевский. Психоаналитические этюды. Прага, 1938. 150 с.

7. ВойшвиллоЕ. Понятие как форма мышления: логико-гносеологический анализ. М. : Изд-во Моск. ун-та, 1989. 239 с.

8. Степанов Ю. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997. 824 с.

9.Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М. : Республика, 1995. 606 с.

Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 5 сентября 2012 г.