ГЕОГРАФИЯ, ТЕРМИНОЛОГИЯ И ГЕОПОЛИТИКА

ЕВРАЗИЯ, ГЕОПОЛИТИКА И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА США

Лаша ЧАНТУРИДЗЕ

адъюнкт-профессор кафедры политологии, сотрудник Центра по изучению проблем безопасности и обороны при Университете Манитоба (Манитоба, Канада)

Евразию как геополитическую концептуальную модель XX столетия анализируют с разных позиций. Активное участие в этом принимают многие известные ученые, их аналитические материалы способствуют дальнейшему изучению и толкованию сложной динамики евразийских политических и экономических процессов. Сегодня эта часть нашей планеты привлекает внимание всего мирового сообщества, начиная с великих держав и заканчивая малыми странами. Исторически сложилось так, что великие державы, вовлеченные в драматургию международной борьбы, всегда определяли для себя геополитические регионы мира, требующие их пристального внимания. Междуна-

родная политика не в состоянии избежать столкновений интересов участников политического процесса — таков характер системы, состоящей из национальных государств. В настоящее время и Российская Федерация, и Соединенные Штаты Америки стремятся к тому, чтобы именно их мировоззренческая концепция регионального порядка возобладала в Евразии. К счастью, сегодня эта конкуренция лишена драматизма «холодной войны», но ее важность, особенно для евразийских стран, интересы которых могут быть напрямую затронуты возможными последствиями этой конкуренции, по-прежнему велика. Москва и Вашингтон продолжают активно отстаивать противоположные взгляды на

методы и способы осуществления глобальной политики. Русские по-прежнему считают, что мир поделен на отдельные зоны влияния, храня в памяти разделение интересов и сфер влияния во времена «холодной войны». Такое восприятие разделенного мира ныне не носит глобального, устойчивого характера, как в прошлом, но в конечном счете представление русских о великой державе опирается на управляемый доступ к географическому пространству, которое они могли бы назвать исключительно их собственным. С другой стороны, американцы сохраняют приверженность идеям открытого мира, свободных рынков и экономического обмена, которым бы не мешали всякого

рода политические барьеры и препятствия. Вашингтон в значительной степени придерживается таких мировоззренческих концепций с 1940-х годов; при этом американские творцы внешней политики последовательно и преднамеренно проводят линию на поощрение максимальной открытости и взаимозависимости в мире. Столкновение между двумя этими мировоззренческими концепциями в значительной степени и определяет границы Евразии как геополитической модели. При этом результат этого столкновения будет определяющим для многих политических процессов, происходящих в мире, а также для того, в каком именно направлении пойдет их развитие в будущем.

Евразия мевду регионализмом и глобализмом

С момента распада СССР в Евразии произошли весьма существенные изменения. Сейчас в этом регионе стало больше суверенных игроков, чем когда-либо прежде в новейшей истории. Массивная военная машина в лице Советского Союза уже не диктует политическую повестку дня, а конфликты, периодически возникающие в регионе и его окрестностях, не подогреваются стойким желанием подорвать позиции Кремля. Согласно подробному исследованию Э. Исмаилова, в Евразии сейчас базируется больше международных организаций различного рода, чем когда-либо прежде1. Похоже, идеи регионализма действительно преобладают в Евразии. Однако динамику происходящих в регионе процессов нельзя проанализировать должным образом, если не рассматривать ее в контексте глобализации, то есть мирового порядка, ныне занимающего доминирующие позиции в мире.

Если процессы регионализации и глобализации довести до их логического конца, то результатом глобализма стала бы всеобъемлющая взаимозависимость в планетарном масштабе, в то время как регионализм приводил бы к миру, разделенному на изоляционистские и потенциально весьма враждебные регионы. Ни один из этих двух абсолютов, скорее всего, не станет реальностью в обозримом будущем, поэтому целесообразно рассмотреть эти два процесса сквозь призму диалектического единства. Действительно, можно говорить о том, что процессы регионализации, происходящие в период после окончания «холодной войны», способствовали возникновению более глобально взаимозависимых регионов в Евразии, что позволяет ей в конечном счете сформировать свою собственную четко функционирующую единую экономику2. По мнению Э. Исмаилова,

1 См.: Исмаилов Э. О геополитической функции «Центральной Евразии» в XXI веке // Центральная Азия и Кавказ, 2008, № 2 (56). С. 7—33.

2 См.: Там же. С. 33.

определение, данное евразийским регионам в эпоху «холодной войны», «не полностью раскрывает современные реалии расширившихся и углубляющихся межрегиональных связей и отношений»3. Акцент на перемены во взглядах, отношениях, тенденциях, которые произошли в период после окончания «холодной войны», говорит о том, что Евразия отнюдь не является изолированным субъектом в глобальной политике — она находится под влиянием происходящих в мире глобальных изменений.

В. Папава абсолютно прав, когда говорит о возрастающем влиянии в Евразии внешних игроков, прежде всего Соединенных Штатов4. По его мнению, российская идеологическая школа евразийства явно проповедует идею «возрождения Российской импе-рии»5, так как евразийство имеет тенденцию отождествлять Евразию с Россией. Америка рассматривается В. Папавой в качестве сильного противовеса возрождающимся имперским настроениям в Москве, так как Вашингтон, похоже, не одобряет идею о том, что Евразия (или «Центральная Кавказия», как предпочитает называть ее В. Папава) находится во власти отдельно взятой страны. В результате системного анализа этот автор предполагает, что конкуренция в Евразии продолжается, при этом Москва и Вашингтон по-прежнему пытаются тянуть «трансконтинентальное одеяло» на себя. Возможно, эта конкуренция не демонстрирует агрессии в отношениях между этими двумя великими державами, присущей духу «холодной войны», и не достигает планетарного масштаба. Но все больше и больше малых игроков, расположенных в этом глобальном регионе, оказываются заложниками этой конкуренции, а некоторые — в такой степени, что это может в конечном счете повлиять на их способность функционировать в качестве независимых государств.

В. Папава прав и в том, что отождествляет евразийство с империалистическими тенденциями, наблюдаемыми сегодня во внешней и оборонной политике РФ. Администрация В. Путина почерпнула много идей, разработанных приверженцами концепции евразийства периода после окончания «холодной войны», возглавляемыми прежде всего А. Дугиным и его последователями6. Именно они (Дугин и его сторонники) возродили евразийскую идею, которую группа российских ученых-эмигрантов пыталась отстаивать еще в 1920—1930-х годах. В своем первоначальном виде эта группа, которую неофициально возглавлял политический географ П. Савицкий, существовала в качестве свободно аффилированного сообщества мигрантов из недавно почившей в бозе Российской империи, а ее участники пытались разобраться в катастрофических событиях на их бывшей родине. В период между двумя мировыми войнами многие известные и выдающиеся деятели в силу разных обстоятельств связали себя с евразийским течением. Среди них и Г. Фроловский, впоследствии священник и выдающийся Ортодоксальный богослов7, князь Н. Трубецкой, знаменитый лингвист и историк8, Г. Вернадский, выдающийся историк9,

3 См.: Там же. С. 31.

4 См.: Папава В. «Центральная Кавказия» вместо «Центральной Евразии»// Центральная Азия и Кавказ, 2008, № 2 (56). С. 33—48.

5 Там же. С. 47.

6 Для более подробного ознакомления с новым евразийством см.: Дугин А. Основы геополитики. М.: Арктогея-центр, 1999.

7 Г. Фроловский был одним из авторов первого евразийского сборника «Исход к Востоку», изданного в Софии, Болгария, в 1921 году. Однако вскоре он дистанцировался от приверженцев концепции евразийства, особенно после того, как был посвящен в духовный сан. В конце 1920-х годов в группу проникли советские разведывательные службы и в дальнейшем манипулировали ею.

8 Будучи основателем морфофонологии, Н. Трубецкой работал в Вене с 1922 года. В 1938-м он умер от сердечного приступа, вызванного тем, что его преследовали нацистские власти, которых раздражала критика Трубецким безрассудных теорий Гитлера.

9 В 1927 году Г. Вернадский поступил на работу в Йельский университет и переехал в США, где и остался до своей смерти (1973 г.). Он был сыном В. Вернадского — прогрессивного геохимика и минеролога, который не уехал из России после революции 1917 года и умер в 1945 году.

Р. Якобсон, один из выдающихся лингвистов XX столетия10, К. Чхеидзе, с 1917 по 1921 годы входивший в состав двух правительств: Временного правительства России и социал-демократического правительства независимой Грузии11, и неогегельянский философ И. Ильин. Эти на первый взгляд совершенно разные люди были едины в своей оценке Евразии: по их мнению, Евразия представляет собой особую и уникальную цивилизацию, ядром которой является Россия. Если не вдаваться в подробности, то исконные евразийцы утверждали, что с точки зрения культуры и модели цивилизации Россия не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, а составляет уникальную цивилизацию под названием Евразия. Например, Р. Якобсон проанализировал все евразийские языки и нашел ряд общностей, присущих их фонетике. Подводя итог этому трудоемкому проекту, он обнаружил, что большая часть евразийских языков (точнее, доминирующих языков, на которых разговаривали в бывшей Российской империи) — родственные, за исключением грузинского, который, по мнению этого выдающегося лингвиста, является абсолютно другим, самобытным языком12.

В понимании постсоветских евразийцев, старая теория цивилизационной самобытности России трансформировалась в главную теорию российского империализма. Эта трансформация, зачастую носившая ксенофобский (буквально, ретроградский и причудливый) характер, была с энтузиазмом одобрена многими. Впрочем, на научном уровне новая версия понятия евразийства фундаментально отличается от первоначального понятия, так как ее главная цель состоит в том, чтобы возродить имперскую мощь России и противопоставить ее Соединенным Штатам.

Международный политический дискурс и внешняя политика США

Многие специалисты, участвующие в политических дебатах, согласились бы с точкой зрения, что политический дискурс, порой воспринимаемый как пропаганда, PR-кампания, набор политтехнологий и т.д., как правило, далек от политических реалий. Особенности внутреннего политического дискурса позволяют провести четкую разграничительную линию между пропагандой и реальной политикой, однако такие разделения необходимы и в политике международной. Историки не должны удивляться тому, что, когда пришло время проводить реальную политику в Евразии, советское правительство фактически продолжало осуществлять имперскую политику царского режима: политический дискурс изменился, но реально проводимая политика, по сути, не выходила за рамки старой. В России переход от царизма к коммунизму носил более драматичный и насильственный характер, чем переход от коммунизма к нынешней политической системе России. Поэтому анализ нынешней внешней политики РФ, проводимый в совершенно ином свете, и представление этой политики как совершенно отличающейся от той, которую осуществляло советское руководство, не заслуживает доверия. В геополитическом отно-

10 Р. Якобсон, близкий друг Н. Трубецкого, задавал тон в развитии структурного анализа языка, поэзии и искусства, отстаивал идеи Н. Трубецкого после его преждевременной смерти. Р. Якобсон уехал в США, где скрывался от нацистов, когда те начали свои наступления в различных частях Европы, и впоследствии работал в Гарвардском университете и в Массачусетском технологическом институте.

11 К. Чхеидзе — автор ряда работ о большевистской партии и «российской геополитике» (см., в частности, такие работы, как: Чхеидзе К. Из области русской геополитики. В кн.: Тридцатые годы / Под ред. Н.Н. Алексеева и др. Прага: Издание евразийцев, 1930).

12 См.: Якобсон Р.О. Доклад о фонологических языковых союзах. В кн.: Якобсон Р.О., Савицкий П.Н. Евразия в свете языкознания. Прага: Издание евразийцев, 1931.

шении Россия осталась в том же самом пространстве земного шара; она лишь несколько отступила от своих позиций из-за сокращения своего силового потенциала и/или пересмотра абсурдных советских глобальных проектов.

Аналогичным образом необходимо провести разграничительную линию между американским дискурсом во внешней политике и реальной внешней политикой Вашингтона. В том, что касается дискурса, следует заметить, что Соединенные Штаты отстаивают права человека и защищают демократические режимы, начиная с заключительного периода Второй мировой войны, во время которой США превратились в подлинную державу и фактически положили конец своей политике изоляционизма в вопросах обороны и безопасности. Однако в годы «холодной войны» и после ее окончания американцы зачастую создавали альянсы со странами, которые являются далеко не ангелами в международных делах, то есть с теми, которые вряд ли были замечены в приверженности демократии или уважении прав человека. Вместе с тем некоторые недемократические государства не особо в этом преуспели, в связи с чем они навлекают на себя град американских ракет и бомб в большей степени, нежели другие. Вместе с тем нередки случаи, когда Вашингтон оказывает поддержку демократическим режимам, особенно демонстрирующим проамериканскую ориентацию.

Критики, по всей видимости, обратили внимание на ряд несоответствий, существующих как в российском, так и в американском внешнеполитических дискурсах. При этом критики Вашингтона высказываются более решительно, в то время как очень немногие воспринимают советскую/российскую пропаганду слишком серьезно. Кроме того, от Белого дома всегда ждут большего. Это происходит главным образом потому, что американский демократический режим более подотчетен американской публике, которая особо ценит свободу и справедливость. Общее желание граждан доверять внешнеполитическим принципам, основанным на демократических идеалах, возможно, также играет определенную роль; в этом случае высокие идеалы уступают реальным политическим соображениям всякий раз, когда внешнеполитические расчеты начинают учитывать национальные интересы.

Однако нельзя утверждать, что и американская, и российская внешняя политика выступают непоследовательно. После окончания Второй мировой войны обе великие державы начали отстаивать свои внешнеполитические принципы еще последовательнее, чем многие другие страны мира. Советы, а теперь русские строят свое мировоззрение вокруг таких понятий, свойственных имперским временам, как сферы влияния, буферные зоны и разделительные линии. Этот тип видения мира трактует международные отношения как своего рода «игру с нулевой суммой», в которой победа одной из сторон означает обязательный проигрыш для другой. Такое восприятие ситуации, преобладавшее в мировой политике большую часть современной эры вплоть до окончания Второй мировой войны, принесло миру много бедствий, самыми ужасными из которых были две мировые войны. Империи, действующие в соответствии с правилами «игры с нулевой суммой», обязательно входят в столкновение друг с другом, не желая сдавать свои позиции реальным или виртуальным конкурентам. Абсолютно прав был Джон А. Хобсон, который еще в 1902 году пришел к выводу, что имперская политика, ориентированная на мировое господство и доминирование, порождает новые военные конфликты, поскольку мировые империи продолжают конкурировать за монопольный контроль над сокращающимися сырьевыми ресурсами, главным образом путем создания колониальных владений13.

13 Известная ленинская теория империализма была во многом основана на книге Дж. Хобсона «Империализм» (1902 г.), которая также повлияла на мировоззрение Троцкого и многих других марксистов.

При этом необходимо понимать, что мировое господство и доминирование одних держав подразумевает изгнание и изоляцию других, поскольку эти другие воспринимаются в качестве активных или потенциальных конкурентов. Мир, разделенный между мировыми державами, проводящими изоляционистскую политику, не может быть привлекательным, так как именно такой мир в первой половине XX столетия привел к мировым войнам, к Великой депрессии, а также к другим военным бедствиям и экономическим катастрофам. На Парижской конференции 1919 года президент Соединенных Штатов В. Вильсон попытался убедить своих европейских коллег в необходимости проявлять больше прозрачности и открытости в международных соглашениях. Однако ввиду твердой приверженности Сената США изоляционистским принципам, а основных европейских стран — своим имперским убеждениям, идеи В. Вильсона остались лишь благородным намерением14. Соединенные Штаты, ставшие в результате Второй мировой войны безгранично доминирующей державой, возродили мировоззренческую концепцию В. Вильсона и попытались увести мир от империалистических настроений к взаимосвязанному и более открытому миру. Эта приверженность к открытой мировой системе актуальна и сегодня; тем не менее она все чаще подвергается критике, прежде всего со стороны Евразии.

Возрождение геополитической теории Маккиндера

Кто бы мог подумать, что мировоззренческая концепция X. Маккиндера, которую он предложил в 1903 году и которая неоднократно подвергалась резкой критике весь XX век, вновь станет актуальной спустя более чем 100 лет после ее провозглашения? В течение многих десятилетий геополитическая теория Маккиндера служит неким пособием, где в весьма сжатой форме показана структура империалистического мира. В этой дуалистической системе мир разделен между двумя мирами, между «Океаном» и «Сушей», другими словами, между сухопутными и морскими державами. В его понимании эти два мира, что вполне естественно, противостоят друг другу, хотя и являются двумя главными частями одного мирового организма. Маккиндер отстаивал разные идеи, правда, не всегда последовательно, предупреждал об опасности географического детерминизма, но при этом придумал замечательный географический афоризм:

Кто правит Восточной Европой, тот господствует над Хартлендом.

Кто правит Хартлендом, господствует над Мировым островом.

Кто правит Мировым островом, господствует над миром15.

Xартленд в понимании Маккиндера — географическое пространство, по размерам почти эквивалентное территории Советского Союза. В начале XX века, только начиная развивать свою теорию противостояния Xартленда и Римленда (прибрежной полосы, окружающей Xартленд), Маккиндер предположил, что в новом столетии Xартленд будет самоутверждаться в качестве доминирующей силы. Один из факторов, который привел

14 Книга Маргарет Макмиллан «Paris 1919: Six Months That Changed the World» (Париж 1919: шесть месяцев, которые изменили мир), вышедшая в изд-ве «Рэндом Хаус»в 2003 году, содержит, возможно, лучший анализ мирной конференции, проведенной после Первой мировой войны, и ее результатов.

15 См.: Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality: A Study in the Politics of Reconstruction. New York: Henry Holt and Company, 1942. P. 150.

его к этому выводу, — стремительное строительство железных дорог. Маккиндер предсказывал, что они будут играть очень важную роль в XX столетии: в значительной степени изменят структуру торговли, окажут большое влияние на развитие отдаленных областей и регионов, укрепят военно-стратегическую мощь сухопутных держав. Его мировоззренческая концепция основывалась на ожидании того, что послевоенный мир останется таким, как прежде: поделенный между мировыми империями и управляемый посредством расчетов, присущих «игре с нулевой суммой».

События, произошедшие после окончания Второй мировой войны (прежде всего это касается развития авиационно-космической сферы, а также изменений во внешней политике США) не оправдали ожиданий и предсказаний Маккиндера. Соединенные Штаты на правах ведущей мировой державы выступили с концепцией о постимпериалистичес-ком переустройстве мира. Создание ядерного оружия и реактивных двигателей, развитие военной авиации дальнего действия, ракетной и космической технологий, строительство ядерных подводных лодок и авианосцев и т.д. положили конец стратегическому господству наземной транспортной сети. Существующие системы автоматизированного управления войсками и их доставки в нужные точки уже не позволяли империям (британской, французской, советской и т.д.) безнаказанно господствовать на своих участках земного шара, игнорируя остальную часть мира и не допуская другие страны к имеющимся ресурсам. Выдвинутая Соединенными Штатами концепция открытого мира, основанная на развитии инновационных технологий, пошатнула позиции закостенелых европейских империй. Благодаря своей способности глобального применения силы Вашингтон дал понять, что его союзники имеют доступ к жизненно важным ресурсам, прежде всего к дешевой нефти, и что они связаны между собой военными союзническими обязательствами. Таким образом, их экономическая и военная взаимозависимость делала военную агрессию в лагере американских союзников, прежде всего западных, делом почти бессмысленным.

Последней павшей империей стала советская/российская империя. Тем не менее в течение 10 лет (или около того) идеи Маккиндера относительно сухопутных систем, играющих важную роль в борьбе за мировое влияние, снова стали актуальными. Администрации президента России В. Путина не потребовалось много времени для понимания того, что трубопроводы — новые железные дороги XXI столетия, о которых говорил и писал Маккиндер. Так как экономическое и военное выживание сегодня во многом зависит от наличия дешевой нефти и дешевого природного газа (а Евразия не устает повторять, что у нее имеются значительные запасы этих ресурсов), нефте- и газопроводы, как основные средства их транспортировки, приобретают первостепенную важность и в очередной раз ставят сухопутные державы в господствующее положение над всем миром.

Империализм и суперимпериализм

Здесь, пожалуй, уместно вспомнить о дискуссии, развернувшейся почти 100 лет назад между бывшими друзьями (впоследствии — врагами) В. Лениным и К. Каутским. Разрыв их отношений произошел во время Первой мировой войны, когда Ленин всячески приветствовал начало Гражданской войны в России, а Каутский выступал в поддержку своего Отечества. В дополнение к существовавшим между ними разногласиям относительно того, какие действия необходимо предпринимать во время глобального конфликта, они ввязались в теоретическую дискуссию о будущем социальной демократии и всего мира. Оба были согласны с тем, что в данный момент мир переживает эпоху глобального

империализма на его наиболее развитой стадии, их расхождения касались вопроса о том, что произойдет вслед за этим.

Ленин полагал, что после эры империализма неизбежно наступит социализм, и он теоретически предсказал такое развитие событий в своей известной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма». Каутский не согласился с тем, что после эры империализма неизбежно наступит социализм. Он предположил, что империализм, возможно, не является последней стадией капитализма и империалисты вполне способны договориться между собой о создании своего рода союза империалистов, а это приведет к возникновению эры суперимпериализма. Тогда конкуренция между ними прекратится, и войны сменятся мирным сосуществованием и сотрудничеством мировых империй. Как Ленин процитировал Каутского в одной из немецких газет, суперимпериализм будет означать «общую эксплуатацию мира интернационально-объединенным финансовым ка-питалом»16.

Ленин, конечно же, отмел в сторону такие предположения и разнес в пух и прах идеи Каутского, назвав их «суперчушью»17. В свою очередь, критики Ленина отвергли его идеи относительно революционного преобразования империализма в социализм в таких же крепких выражениях. Однако следует признать, что оба эти предсказания, по крайней мере в определенной степени, не были лишены смысла. Ленин и его последователи вскоре продемонстрировали миру русскую версию «социализма», который вихрем пронесся по планете, задержавшись на ней значительную часть XX столетия. В конечном счете российский социализм оказался российским империализмом, но уже под другим именем. В отличие от царского империализма, его неизбежными атрибутами стали непомерные амбиции и огромный военный потенциал, что привело к «холодной войне» с Соединенными Штатами.

Империализм и геополитика как идейные течения родились в Европе примерно в то же время. Дж. Xобсон, английский политический экономист левого толка, отстаивал идею империализма в своей одноименной книге, изданной в 1902 году, а шведский политолог Р. Челлен, придерживавшийся правых взглядов, был первым, кто использовал понятие «геополитика» в 1899 году, чтобы рассказать о новом типе отношений между господствующими державами. Большой любитель всего немецкого, он считал, что в мире, во взаимоотношениях между государствами господствует принцип выживания сильнейшего, а империи не что иное, как субъекты национального развития государств, борющихся за существование. Находясь под сильным влиянием идей Дарвина, он говорил, что государства ведут себя точно так же, как биологические организмы. Эту точку зрения он полностью развил в своей изданной в 1917 году книге «Государство как форма жизни»18. Собственно геополитику Р. Челлен определил следующим образом: «Геополитика — доктрина, рассматривающая государство как географический организм или пространственный феномен»19. Не особо вдаваясь в детали, можно сказать, что он был как биологическим редукционистом, так и географическим детерминистом, но такими идеями оказывал определенное влияние на многих интеллектуалов в Европе и в других регионах, в том числе на X. Маккиндера20.

16 Ленин писал о своих разногласиях с Каутским в главе VII своей работы «Империализм, как высшая стадия капитализма», озаглавленной «Империализм, как особая стадия капитализма».

17 Там же.

18 Эта книга была опубликована на немецком языке: Kjellen R. Der Staat als Lebensform. Leipzig: S. Hir-zel, 1917 (русское издание: Челлен P. Государство как форма жизни / Пер. со швед, и примеч. М.А. Исаева; предисл. и примеч. М.В. Ильина. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. 319 с.).

19 Ibid. P. 46.

20 На позицию Маккиндера также оказал большое влияние немецкий политический географ Ф. Рат-цель, еще один приверженец идей Дарвина в сфере общественных наук. Впрочем, его идеи в области международных отношений были гораздо радикальнее, чем идеи Р. Челлена.

Независимо от занимаемой политической платформы (левой или правой), европейские ученые активно реагировали на серьезные изменения, происходившие в международных отношениях: после состоявшейся в 1884 году Берлинской конференции, когда европейские империалистические державы окончательно договорились о разделе Африки, на карте мира не осталось ни одного белого пятна, где империи могли бы расширять свои владения. К концу XIX столетия на каждый дюйм земли, где люди проживали и занимались хозяйственной деятельностью, заявляли свои права несколько тогдашних империй и наций-государств. Вместе с тем империи по-прежнему испытывали необходимость в том, чтобы расширять и защищать свои территории от международной конкуренции, поскольку их экономическое развитие зависело от количественного роста на мировых рынках ресурсов, рабочей силы и потребительских товаров. Проводя по большому счету меркантилистскую, изоляционистскую и ксенофобскую политику, эти империи не могли развиваться иначе, и это означало, что они должны были бороться друг с другом, чтобы выжить и обеспечить свое дальнейшее процветание. Поэтому некоторые интеллектуалы критически относились к таким ситуациям (Дж. Xобсон, К. Каутский и другие) и предвидели социалистические революции (В. Ленин и его сторонники), другие же начинали предлагать наилучшие стратегии для имперских сражений (Р. Челлен, X. Маккиндер и т.д.). В конце концов, идеологические предубеждения не имели столь уж большого значения, поскольку обе стороны хорошо просчитывали ситуацию: существовавшее равновесие сил все же привело к тому, что в течение 40 лет мир стал свидетелем двух мировых войн.

Идея Каутского относительно суперимпериализма стоит особняком на фоне других теорий, которые были предметом широких дискуссий 100 лет тому назад, поскольку она оказалась поистине пророческой: в конце Второй мировой войны Соединенные Штаты и их союзники приступили к переустройству международной системы именно в этом направлении. Доллар США стал главной резервной валютой мировой экономики, оставаясь таковым и ныне. Организация Объединенных Наций и организации, появившиеся в результате Бреттон-Вудского соглашения (такие как Всемирный банк и Международный валютный фонд), были созданы для предотвращения глобальных военных и финансовых катастроф. Вашингтон призывал к созданию более открытого мира, основанного на принципах прозрачности, свободной торговли и взаимозависимости. Впрочем, и старый мир, поделенный между немногими, прежде всего европейскими империями, начал преобразовываться в мир новый, более открытый и взаимосвязанный.

Система работала, но мировоззренческая концепция К. Каутского о суперимпери-алистическом мире не материализовалась полностью вплоть до 1991 года, когда оказалась разрушенной последняя меркантилистская империя — Советский Союз. В начале 1990-х годов начал формироваться новый мир, свободный от крупных империй, и возник процесс, известный под названием «глобализация». Во второй половине XX века Советский Союз выступал в качестве основного оппонента и противника открытого мира, за который ратовали США: Москва предпочитала не менять своих имперских взглядов и имперскую политику, опасаясь, что во взаимозависимом мире полуавтаркистская сущность социалистического режима будет утрачена. Вскоре после того, как Кремль перестал сопротивляться более устойчивой и более мирной открытой системе, поощряемой Белым домом, советская империя прекратила свое существование и присоединилась к остальной части мира в теперь уже действительно общей игре, основными правилами которой стали свободная торговля и взаимозависимые финансы.

Усилия Соединенных Штатов, направленные на финансирование переустройства мира и глобальных торговых отношений после Второй мировой войны, отнюдь не обусловливались исключительно альтруистическими соображениями; в значительной степени такая политика объяснялась собственно интересами Вашингтона. В 1940-х го-

дах стало ясно, что не было реальной альтернативы мировоззренческой концепции президента В. Вильсона, провозглашенной им в 1919 году, так как миром правили империи, которые по своей природе были автаркистскими, милитаристскими и весьма агрессивными. Это означало, что весь цивилизованный мир может еще раз оказаться перед лицом новых глобальных конфликтов, еще более кровавых и разрушительных. Также стало очевидно, что новые виды военной техники, например подводные лодки, стратегическая авиация и ракеты, подрывали традиционные устои американского изоляционизма в военных вопросах, в том числе в Атлантике и в Тихом океане. Соединенные Штаты больше не могли оставаться в стороне от широкомасштабных разрушительных глобальных конфликтов, а также не могли поддерживать мир, которым правили империи, поскольку это могло привести к новой мировой войне. Единственная альтернатива, которая у них оставалась, заключалась в том, чтобы взять на себя роль государства, играющего ключевую роль на мировой арене, стать поборником открытости, прозрачности, постепенно выдавливать оставшиеся империи на свалку истории.

В 1945 году Вашингтон приступил к реализации столь серьезного предприятия, поскольку имел два больших преимущества. Первое заключалось в том, что США закончили войну, будучи самым богатым государством планеты. Действительно, их мощнейшая в мире экономика контролировала почти 65% мировых золотовалютных резервов. Огромные финансовые ресурсы были необходимы для послевоенного переустройства мира и, что еще важнее, для создания фиксированных курсов между американским долларом и другими мировыми валютами. Однако такую систему невозможно было создать без гигантских американских золотовалютных резервов21. Второе преимущество заключалось в том, что Соединенные Штаты обладали мощным, поистине глобальным военным потенциалом. Важность последнего условия не следует недооценивать, поскольку оно было абсолютно необходимым для формирования постимпериалистического мира.

Доступ к ресурсам: конкуренция сохраняется

Сила и мощь мировых империй исторически основывалась на их способности контролировать доступ к стратегическим ресурсам. Мировоззренческая концепция Маккиндера относительно Евразии как осевого региона мировой политики базировалась на том, что в начале XX столетия Российская империя обладала практически всеми необходимыми стратегическими ресурсами, прежде всего огромными запасами угля и нефти, а также средствами, позволяющими перевозить их на большие расстояния, — железными дорогами и речными баржами. Другими словами, главная евразийская держава не нуждалась в том, чтобы получить разрешение какой-либо другой страны (или ее согласия в духе доброй воли) на развитие своей собственной военной и промышленной инфраструктуры. Чем большевики и не преминули воспользоваться — при Сталине СССР трансформировался в единственную автаркистскую великую военную мировую державу. И сегодня Российская Федерация остается единственной самодостаточной великой военной мировой державой, ведь все требуемое для обеспечения своей обороны и национальной безопасности — от бомбардировщиков большого радиуса действия до военной амуниции — она

21 Бреттон-Вудская финансовая система прекратила свое существование в 1971 году, когда президент Соединенных Штатов Р. Никсон объявил о временном запрете конвертации доллара в золото по официальному курсу для центральных банков, в результате чего, по умолчанию, установился режим свободно плавающих валютных курсов.

производит сама. Немаловажно и то, что военная автаркия России включает топливо, нефть и энергоресурсы, необходимые для военных действий.

Эта уникальная особенность позволяет РФ не стремиться создавать военные союзы с другими государствами и не быть зависимой от других стран для удовлетворения своих оборонных нужд, по крайней мере теоретически. Такая самодостаточность заметно отличает сегодняшнюю Россию от того, какой она была во времена Маккиндера, когда царское правительство искало союза с западноевропейскими державами. В определенном смысле Маккиндер был прав, предсказав, что со временем Евразия станет осевым центром мировой политики, но он сделал это в силу иных причин. В те годы имперская самодостаточность была наивысшей ценностью в международной системе, и великий английский политический географ смотрел на мир именно под этим углом. Сегодня автаркистские ценности уже не играют главенствующей роли в международных отношениях, по крайней мере для большинства мировых держав. Однако в отличие от всех других империй начала XX столетия Россия по-прежнему сохраняет свои имперские умонастроения, что объясняется ее самостоятельностью и самодостаточностью в военных вопросах.

Большевистские правители осознали, что прежняя зависимость Российской империи от союзов с другими странами больше не является одним из тех важных факторов, который бы обеспечивал выживаемость их режима. Они выжили за счет стремительной индустриализации и милитаризации страны. Создание ядерной бомбы и другого стратегического оружия довершило начатое и окончательно сняло все вопросы. Огромный ядерный арсенал позволяет России уверенно чувствовать себя в способности противостоять потенциальной агрессии со стороны основных мировых держав. Однако, как бы парадоксально это ни звучало, она более чем когда-либо в новейшей истории оказалась уязвимой для вызовов, исходящих от небольших и малых игроков, включая повстанцев, действующих на ее территории. Ведь небольшие государства способны надломить стратегическую мощь России, проделывая бреши в ее оборонительных порядках, подрывая боевой дух Вооруженных сил, повреждая транспортные системы, нанося ущерб экономике и вымывая из бюджета страны значительные финансовые ресурсы. Евразийский колосс остается по-прежнему грозным, как и подобает ведущей мировой державе, но как региональная держава РФ постепенно утрачивает свои прежние позиции, причем начался этот процесс с развала Советского Союза.

Именно утрата прежних позиций и уязвимость являются факторами, инспирирующими откровенно агрессивную внешнюю и военную политику России по отношению к таким своим малым соседям, как Грузия, Молдова и Украина, а также геноцид против чеченских повстанцев. Вполне естественно, что оборонительная стратегия и политика безопасности малых стран не соответствуют целям и задачам политики Кремля, поскольку все большее количество малых игроков не может себе позволить действовать в одиночку во всех существующих раскладах международной политики. Поэтому они ищут любые возможные союзы, пытаются наладить более тесные отношения или добиться углубления взаимозависимости со странами аналогичной политической ориентации. Такое различие в политических пристрастиях с бывшими членами советской империи вызывает озабоченность Москвы и заставляет ее нервничать. Оборонительная стратегия и политика безопасности России по-прежнему базируется на советских постулатах о военной достаточности, и, поскольку любое продвижение к большей международной и военной взаимозависимости в непосредственной близости от ее границ противоречит нормам автаркистской безопасности, Москва реагирует довольно агрессивно и больше склонна решать проблемы через конфликты, а не путем сотрудничества.

По большому счету, Кремль ведет геополитический спор в Евразии с Белым домом, а Соединенные Штаты преследуют свою собственную политику, цель которой — создание открытой системы, приспособленной к более прозрачному и взаимозависимому миру.

Это именно та политика, которую США последовательно проводят в жизнь с 1940-х годов. Россия же, напротив, продолжает отстаивать идею о закрытых глобальных регионах, что, по сути, представляет собой имперский тип международных отношений, основанный на принципе доминирования, характерном для «игр с нулевой суммой» в мировой политике. Другими словами, Соединенные Штаты продолжают двигаться вперед к большей открытости в Евразии, как они это делали по отношению к Великобритании и Франции в 1950-х и 1960-х годах и к Советскому Союзу с 1940-х по 1980-е годы, а Россия настаивает на закрытости Евразии для внешних игроков.

3 а к л ю ч е н и е

Ни одна из отстаивающих свои позиции в Евразии великих держав не имеет доминирующего геополитического преимущества. Тем не менее мировоззренческая концепция открытого мира, которую Соединенные Штаты отстаивают с 1940-х годов, постепенно приносит свои плоды, начиная от распада глобальных империй и заканчивая созданием более устойчивого и безопасного мира. При этом перспективы данной концепции выглядят в общем многообещающими. С другой стороны, Россия, контролирующая обширные трубопроводные сети в разных регионах бывшего Советского Союза, пытается вновь заявить о своем бесспорном имперском господстве в Евразии. Малые игроки, стремящиеся оставаться независимыми, воспользоваться институционными формами военной и экономической взаимозависимости, за которые ратуют американцы, будут пытаться объединиться непосредственно с Соединенными Штатами, ожидая, что такие партнерские отношения принесут им больше выгод, чем порабощенное существование. Однако сегодня Вашингтон испытывает определенные сложности как в военном, так и в финансовом отношении, что мешает ему эффективно противостоять возрождающемуся империализму Москвы.

С момента окончания «холодной войны» американцам удалось сделать Евразию более открытой и более взаимозависимой в отношениях с остальной частью мира. Однако реакция РФ в виде монополизации нефте- и газопроводов, проходящих по территории Евразии, а также нефтяного и газового секторов, говорит о том, что мировоззренческая концепция Москвы о закрытости евразийского пространства вполне жизнеспособна. Впрочем, маловероятно, что эта концепция в конечном счете возобладает: у России достаточно слабых мест, способных подорвать ее долгосрочную выживаемость как закрытой мировой державы. Наиболее значимым из таких недостатков остается зависимость России от сырой нефти в качестве источника поддержания своего экономического благосостояния и военной самодостаточности. Ведь если запасы сырой нефти в России начнут сокращаться (а их сокращение столь же неизбежно в Евразии, как и в любом другом регионе мира), Москва уже не сможет поддерживать свою военную самодостаточность на должном уровне. Во-вторых, небольшие и малые государства, выступающие против российского доминирования в Евразии и вынужденные бороться за свое выживание, вряд ли сдадутся без сопротивления, что способно в значительной мере истощить финансовые ресурсы Москвы и надломить ее политическую волю. Наконец, в-третьих, мировоззренческая концепция открытого и взаимозависимого мира, поощряемая разнообразными новаторскими решениями и человеческой изобретательностью, скорее всего, продолжит доминировать над представлением о мире, завязшем в глобальной конфронтации и обреченном играть в «игры с нулевой суммой».