«ЁЛКА У ИВАНОВЫХ» А. ВВЕДЕНСКОГО: «БУФФОННОЕ» VS. «ТРАГЕДИЙНОЕ»

© Е. С. Шевченко

Шевченко

Екатерина Сергеевна

доцент кафедры русской и зарубежной литературы Самарский

государственный университет

«Ёлка у Ивановых» Д. Ввеленского трактуется как феномен «антимиметической» Арамы. Рассматривается разрыв пьесы с «традиционалистскими» лрама-туртическими формами; прослеживается её связь с формами буффоналы, лубочного театра, мистерии и монолрамы.

Ключевые слова: Александр Введенский, антими-метический театр, буффонада, макабрический сюжет, мистерия, смерть субъекта, трагическое, монодрама-тическое.

«Ёлку у Ивановых» А. И. Введенский написал в 1938-м году, и от первых театраль-но-драматургических и иных экспериментов ОБЭРИУ её отделяет целое десятилетие. Эта пьеса имеет некий итоговый, «финиширую-щий»характер, причем не только в отношении деятельности объединения, включая и театр ОБЭРИУ, но и в отношении театральных, шире — общекультурных, философских поисков всех предшествующих десятилетий XX века. Она демонстрирует, пожалуй, самый бескомпромиссный разрыв с традиционализмом и присущими ему ценностями, окончательное изживание их как иллюзий; на нее чаще других указывают как на непосредственную предтечу театра абсурда1; именно с ней, по аналогии с

1 Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда / пер. с фр. Ф. А. Перовской. СПб. : Академии, проект, 1995; Koschmal W. Mythos, Folklore und Theater der Avangarde: A.I. Vvedenskijs Elka u Ivanovych // Wiener Slavistischer Almanach. 1986. Sonderband 18. S. 83—106.

этим более поздним западноевропейским феноменом, связывают возникновение русского довоенного театра абсурда2. Эти и подобные им суждения уже успели стать общим местом в еёизучении. Нас же интересует не сама по себе констатация экстремальных, тотальных процессов, разворачивающихся в рассматриваемой пьесе, но формы, в которые эти процессы облекаются её автором, и структуры, в которых они протекают, а также механизмы их протекания.

В отличие от «хтонической», «монструозной» композиции большинства обэриутских драматургических текстов, композиция «Ёлки у Ивановых» Введенского выглядит вполне упорядоченной — пьеса состоит из четырёх действий в девяти картинах с точным указанием времени и места действия и по своему внешнему облику напоминает образцы едва ли не античной трагедии или драмы времен Шекспира. Однако стройность и упорядоченность в пьесе Введенского фиктивны. Все события относятся к девяностым годам XIX века, о чём сообщается в самом начале первого действия; а в конце пьесы информация об историческом времени конкретизируется в одной из ремарок таким образом, что читатель или зритель путем несложных арифметических операций может точно датировать происходящее: «Картина девятая,как и все предыдущие,изображает события,которые происходили за шесть лет до моего рождения или за сорок лет до нас»3. Итак, подразумеваемое время действия— 1898-й год. Но что это уточнение добавляет к пониманию пьесы? Какую роль играют в ней исторические, бытовые и прочие, внешне правдоподобные, детали? Как, например, следует относиться к тому обстоятельству, что в качестве действующих лиц в афише заявлены учителя древних языков, этих непременных атрибутов гимназического курса конца XIX века, которые, однако, латинскому и греческому никого не учат, но вместе с поварами, солдатами и слугами волокут няньку-убийцу в участок? Или к сообщению Пузырёва-отца в заключительной сцене о том, что лесоруб Федор, жених няньки-убий-цы, «выучился и стал учителем латинского языка»? Всё это лишь знаки описываемой эпохи, существующие, однако, как бы вне её самой — в отсутствие денотатов. Мир у Введенского состоит не из вещей и предметов (денотаты, как таковые, из пьесы изымаются), а из знаков, заступающих на место вещей и предметов, их собою замещающих. Знаки перенимают на себя свойства и функции реальности, слова превращаются в вещи — отсюда и впечатление ирреальности эпохи, профанации исторического времени и категории времени вообще. Дореволюционная действительность, эта «тихая гавань» прошедшего, представлена Введенским как абсурд, а «признаки времени носят или иронический, или остраненный до абсурда, или случайный характер»4.

2 Мейлах М. Б. Русский довоенный театр абсурда: К пятидесятилетию пьесы Александра Введенского «Елка у Ивановых» // Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 356—365.

3 Введенский А. И. Полн. собр. произведений. В 2 т. М. : Гилея, 1993. Т. 2. С. 64. Далее ссылки на произведения и статьи А. И. Введенского приводятся по этому изданию, в скобках указываются том и страница.

«Ёлка у Ивановых», если перефразировать самого автора, «вся в часах»: о времени сообщается в начале и в конце каждой картины, но при этом любое время (историческое, календарное, время суток, время человеческой жизни и т. п.) не имеет ровно никакого значения — оно не более чем условность и активно вытесняется пространством, преодолевается остановкой действия в смерти. Именно смерть, а точнее целый каскад смертей, растягивающих время, разрывающих его «объятия», оказывается единственно значимым событием в пьесе. Время, по Введенскому, бессмысленно; самый верный урок, который можно и должно извлечь из времени и который извлекают его «зооперсонажи»-философы «чудный зверь» Жирафа, «бобровый зверь» Волк,Лев-Государь и Свиной поросенок, — это смерть. Именно Смерть является неким универсальным состоянием мира, в ожидании и предчувствии которой время замедляет свой ход и замирает «в просторных сосудах»— наблюдается эффект опространствливания времени. Событие, в том числе и самое главное — Событие Смерти, превращается Введенским в процесс. Введенский изображает мир текучим и длящимся. Все эти состояния имеют общую природу, и определяющим их свойством является процессуальностъ. Персонажи Введенского лишь атрибутируют определенные состояния, такие как скука, тоска, боль, тяжесть и прочие, включая смерть, — не собственно индивидуальные состояния субъекта, но состояния как таковые, состояния мира в отсутствие субъекта. Очевидна близость категории «текучести» Введенского современным ему философским концепциям А. Бергсона и его последователей У. Джеймса и А. Н. Уайтхеда, трактующим мир как длительность,как процесс5.

Иерархия в мире Введенского отсутствует — в известном смысле он однороден, а связи организуются по принципу повторов и серий6. В 1920-е — 1930-е годы серийную логику в мире физических явлений и в искусстве исследовал английский ученый Д. У. Данн, установивший специфическое состояние, в котором способны пребывать некоторые объекты, а именно: состояние процесса — бесконечного и во множестве измерений (infinite & multidimensional). В книге «Эксперимент со временем» он изложил и обосновал концепцию серийного мироздания7. Обэриуты едва ли не раньше других применили серийную логику в своей творческой практике.

В «Ёлке у Ивановых»Введенский созидает иллюзию иерархии и упорядоченности мира и, одновременно, разрушает ее. Вместо обещанной в за-

4 Мейлах М. Б. «Что такое есть Потец?» // Полн. собр. произведений. В 2 т. / А. И. Введенский. М. : Гилея, 1993. Т. 2. С. 39.

5 Бергсон А. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Московский клуб, 1992. Т. 1; Джеймс У. Введение в философию / общ. ред., послесл. А. Ф. Грязнова. М.: Республика, 2000; Уайтхед А. Н. Избр. работы по философии / пер. с англ., общ. ред. и вступит, ст. М. А. Кисселя. М. : Прогресс, 1990.

6 Фещенко В. Логика смысла в произведениях Александра Введенского и Гертруды Стайн // Поэт Александр Введенский : сб. матер, конф. «Александр Введенский в контексте мирового авангарда». Белград-М., 2006. С. 281.

7 Данн Д. У. Эксперимент со временем. М. : Аграф, 2000.

главии рождественской истории в доме Ивановых, которые, кстати сказать, так и не появляются и о которых в самой пьесе не сообщается абсолютно ничего, вниманию читателей или зрителей предлагается трагедия в доме Пузырёвых — двух молодых ещё, судя по высказываниям и поступкам, родителей и семи их детей от 1 года до 82 лет. Информация о возрасте детей Пузырёвых выглядит избыточной, об этом сообщается, по крайней мере, дважды — в афише и в финальной девятой картине, в то время как о возрасте других персонажей не сообщается ничего; кроме того, именно возраст персонажей становится поводом для споров, возникающих между ними, и косвенной причиной кровавой драмы, разыгравшейся в доме этого добропорядочного семейства. В аттестации своих персонажей Введенский следует принципу дополнительности Н. Бора8, нарушая, тем самым, прежние, логические связи. Столь же точные, сколь и неправдоподобные указания возраста персонажей служат символической демонстрации возрастов человеческой жизни. Данный прием позволяет представить психофизиологическое существование как процесс — бесконечный и во множестве измерений, а также дает возможность произвольно соединять и варьировать состояния, ощущения, впечатления — разные в одном человеке и одинаковые, повторяющиеся во множестве людей. Годовалый мальчик Петя Перов, вопреки нежному возрасту, более других склонен к житейскому философствованию, напоминающему брюзжание старика. Беспомощность и инфантильность парадоксальным образом сближают, соединяют старость и детство в других персонажах, включая семидесятишестилетнего мальчика Мишу Пестрова и восьмидесятидвухлетнюю девочку Дуню Шустрову. Если соседство начальной и конечной стадий человеческого существования почти бесконфликтно, то соседство двух других, располагающихся не по краям, а внутри, по центру, напротив, исполнено конфликтов и противоречий; старости и детству нечего делить — юность и зрелость всегда соперничают друг с другом. Тридцатидвухлетняя девочка Соня Острова, которую, если исходить из количества прожитых ею лет, должен одолевать кризис среднего возраста, переживает кризис взросления, изо всех сил отстаивая перед нянькой, называющей её маленькой девочкой и подавляющей её желание — либидо9, собственную женскую привлекательность и сексуальность. В то же самое время Соня Острова капризна и инфантильна, что сближает её с остальными разновозрастными персонажами-детьми. Введенский как бы замыкает время в самих персонажах, в их внутреннем пространстве — разные стадии человеческой жизни циркулируют в их телах. При этом текучесть, процессуальностъ, серийность превращаются автором в зрелище. Любопытно, что сюжет пьесы Введенского едва ли не буквально развивает знаменитый пассаж Евреинова о «кошмарной

8 Долидзе М. Г. Принцип дополнительности в квантовой механике и метод феноменологии в словесном творчестве // Человек: соотношение национального и общечеловеческого : сб. матер, междунар. симпозиума (Зугдиди, Грузия). Вып. 2. СПб., 2004. С. 78—93.

9 Юнг К. Г. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб., 1994.

идентичности наших домашних “театров для себя”». В этом контексте становятся понятны и принципы номинации странного семейства, в котором дети одних родителей носят разные фамилии (Перов, Серова, Петрова, Комаров, Острова, Пестров, Шустрова), и система их отношений. Как и на других уровнях пьесы, здесь действует серийная логика. В качестве первичной (производящей) серии выступают отец и мать — их фамилия, оканчивающаяся на -рёв(а); в качестве вторичных (производных) выступают дети Пузырёвых — их фамилии, образующие две серии: оканчивающуюся на -ров(а) и оканчивающуюся на -стров(а); эти последние, как можно убедиться, дублируют не столько основу, сколько друг друга, утверждая, тем самым, случайный характер связей между основой и её производными. Не лишним, однако, будет заметить столь же случайный характер связи между нянькой и смертью — очевидно, здесь действует тот же принцип дополнительности Н. Бора. После утраты одного из элементов система стремится восполнить образовавшуюся пустоту производством нового элемента или новой серии — таков вероятный смысл шокирующей сцены животного совокупления родителей Пузырёвых у гроба их убитой дочери Сони Островой. Попытка войти в жизнь и вернуть её оказывается неудачной, и в серийном мироздании Пузырёвых образуется брешь. Трагические последствия случайности неизбежны и необратимы — Событие Рождества становится Событием Смерти. Это последнее Введенский показывает через механизмы дробности и серийности: в финале на исходе седьмого часа один за другим умирают остальные члены странного семейства.

Серийное мироздание существует во множестве проявлений и измерений и не знает целостности как таковой. Оно функционирует в отсутствие целостности, а случайный сбой приводит к разбалансированию всей его системы и, в конце концов, к гибели. В этом для мыслящего, рефлектирующего субъекта — не для персонажей, но для автора — заключена трагедия мироздания. Введенский ставит и решает проблему целостности парадоксальным образом — через констатацию её отсутствия, изображая мир и человека в состоянии раздробленности. Механизмы дробления-расподобления в «Ёлке у Ивановых» аналогичны механизмам разъятия на части в балагане. Внутреннее (явления физиологического, вегетативного порядка, работу сознания, подсознания, а также иные запредельные, «потусторонние» ощущения и чувства) Введенский показывает как внешнее — помимо балаганной традиции, следование монодраматизму и театральности Евреинова и Хлебникова здесь вполне очевидно. Едва ли не в самом начале зарубленная топором нянькой, то есть разъятая, поделенная надвое, Соня Острова присутствует на сцене и в таком качестве продолжает играть свою роль вплоть до конца пьесы. Во второй картине первого действия уже убитая и лежащая, «как поваленный железнодорожный столб», она разговаривает сама с собою — точнее, остаются «одни», без свидетелей, и ведут меж собой беседу её голова и тело. Этот эпизод со всей очевидностью отсылает к хлебниковской «Госпоже Ленин», однако отличие его от источника очевидно не менее сходства с ним. Диссоциация тела у Введенского представлена самым непосредственным образом: он

предельно конкретизирует, опредмечивает, овеществляет умозрительных, воображаемых персонажей Хлебникова — вместо Голоса Рассудка, Голоса Слуха, Голоса Зрения и т.д., принадлежащих одной героине, некоей Госпоже Ленин, которая в пьесе иначе, как в виде «голосов», не появляется и о существовании которой можно догадаться только по названию, у него говорят и действуют (если только понятие действия вообще применимо к персонажам подобного рода) Голова и Тело, также принадлежащие одной героине, которая, однако, до трагического момента гибели говорила и действовала как самостоятельное лицо. Диалог Головы и Тела со всей очевидностью восходит к балаганно-цирковым номерам чревовещания — у Введенского, однако, не чудесного, а чудовищного. Диссоциативно экспонированное тело Сони Островой — «Тело плюс Голова»— и дальше расподобляется и рассредоточивается. Её внутренний мир превращается в зрелище в буквальном смысле слова: «Стол. На столе гроб. В гробу Соня Острова. В Соне Островой сердце. В сердце свернувшаяся кровь. В крови красные и белые шарики. Ну,конечно,и трупный яд. Всем понятно,что светает. <...>» (Т. 2. С. 60). Помимо этого, человек у Введенского дробится и множится в отражениях — как своих собственных, так и чужих. Процесс отражения приобретает серийный характер. Не только Пузырёвы, но все персонажи суть не что иное, как серия отражений Ивановых или Ивановых, однажды промелькнувших в заглавии пьесы, — эта банальная русская фамилия у Введенского, в отличие от предшественников, прежде всего от Чехова, лишена «акцентологической определенности» (И. Е. Лощилов). «Тут человек лежит бесцельно, / Сам нецельный» (Т. 2. С. 49), — в сцене, следующей за убийством Сони Островой, говорит явившаяся на место преступления полиция. Приведенная реплика, будучи абстрагирована от конкретной ситуации, в системе античной трагедии, на связь с которой настойчиво указывает антураж рассматриваемой сцены (Рок, трагическая вина, хор, котурны и т. п.), обретает обобщенный, универсальный смысл, который, в свою очередь, может быть спроецирован и на знаковую, символическую фигуру Иванова или Иванова. Он лишь знак отсутствующей в серийном мироздании целостности — не персонифицированный ни в одном из героев, распыленный во множестве «деев», разыгрывающих все перипетии сюжета, незримый лицедей.

Фоном странного, невидимого лицедейства становится предельно условное пространство пьесы — плоскость, на которую нанесена та или иная картина', при этом время в ней близко к остановке и обнаруживает свой ход преимущественно в те моменты, когда одна картина сменяет другую. Это пространство отчетливо напоминает раёшную панораму, состоящую из череды лубочных картинок, или тот же лубок, но статичный, нанесённый на ящик вертепа с внешней стороны и служащий комментарием к разыгрываемому внутри вертепа действу. В ремарках, открывающих каждую картину, подробным образом описывается, что на них нарисовано, — это усиливает их сходство с лубочными прообразами. Вот три из них, открывающие первую, вторую и восьмую картины соответственно:

На первой картине нарисована ванна. Под сочельник дети купаются. Стоит и комод. Справа от двери повара режут кур и поросят. Няньки, няньки, няньки моют детей. Все дети сидят в одной большой ванне, а Петя Перов, годовалый мальчик, купается в тазу, стоящем прямо напротив двери. На стене слева от двери висят часы. На часах 9 часов вечера.

(Т. 2. С. 47);

Ночь. Гроб. Уплывающие по реке свечи. Пузырцв-отец. Очки. Борода. Слюни. Слезы. Пузырёва-мать. На ней женские доспехи. Она красавица. У нец есть бюст. В гробу плашмя лежит Соня Острова. Она обескровлена. Ее отрубленная голова лежит на подушке, приложенная к своему бывшему телу. На стене слева от двери висят часы. На них 2 часа ночи.

(Т. 2. С. 52);

На восьмой картине нарисован суд. Судейские в стариках — судействие в париках. Прыгают насекомые. Собирается с силами нафталин. Жандармы пухнут. На часах слева от двери 8 часов утра.

(Т. 2. С. 61)

В ремарке из восьмой картины раёшный стих с характерным каламбуром («Судейские в стариках — судействие в париках»), стилизованный под лубочные тексты, а также пунктирно намеченный сюжет блохи (в настенном лубочном театре столь же частый, сколь в соттесНа (ЛеП’аЛе и пульчинеллатах) довершают отмеченное нами сходство. «Олубочивание» в «Ёлке у Ивановых» направлено на «огрубление»картины мира и сознательную «порчу» традиционной культуры — это станет вполне очевидно, если соотнести, сопоставить Пузырёвых, Соню Острову и няньку-убийцу с чеховскими Ивановым и Астровым, Соней Мармеладовой и Раскольниковым Достоевского и иными классическими образами, задействованными Введенским в этом специфическом диалоге культур. Лубок Введенского статичен, а точнее — иератичен. Именно это свойство (иератичностъ), по наблюдениям искусствоведа Б. М. Соколова, отличало образы русского лубка на ранней стадии его существования, в Петровскую эпоху: «Они должны были “свернуться” в своеобразные профанные иконы, во вневременные, декоративные изображения, обладающие лишь возможностью быть оживленными. Эта возможность противоположна прямой экспрессивности. <...> Возможность игры была заложена не в движениях и жестах персонажей, а в знаках движений и жестов, входящих в систему изобразительных средств лубка»10. В «Ёлке у Ивановых» ремарки, открывающие картины, аналогичны иератичному лубку и напоминают эти свернутые профанные иконы с запечатленными на них знаками будущего действа — предметов и явлений, поступков, движений и жестов персонажей и т. п. Лубок оживает, как только начинается игра с ним. Декорации-картины Введенского

— нарисованные, плоские, иератичные, благодаря чему возникает, если можно так выразиться, эффект «четвертой стены», на поверхности которой немного погодя и разыгрывается собственно действо. Как у Хлебникова («Госпожа Ленин») и Евреинова («Четвёртая стена»), действие протекает

10 Соколов Б. М. Художественный язык русского лубка. М. : РГГУ, 2000. С. 138.

у стены, на которой начертана буффонада, подразумевающая трагедию

— подлинную или мнимую. В конце концов, и всё действие «Ёлки у Ивановых» может быть интерпретировано как своего рода лубочная икона11, представляющая собой перевернутую с ног на голову житийную икону,и в таком случае открывающие картины ремарки — житийные клейма, также перевернутые, запечатлевающие превратные образы (и дающие превратные толкования) Света.

Любопытны некоторые сюжетные схождения «Ёлки у Ивановых»— в частности, казнь младенца — с вертепными представлениями о царе Ироде, такими как «Царь Ирод», «Смерть царя Ирода». В резко балаганных, подчеркнуто лубочных тонах дается и ключевая для понимания всей пьесы восьмая картина, изображающая сцену суда над нянькой-убийцей. Ей, как мы знаем, предшествовало развитие целого комплекса балаганных мотивов — мотива угрозы и жалобы (тирана и жертвы), мотива карнавальной смерти и карнавальных похорон, мотива наказания, расправы, ареста и т. д. Все они продублированы и образуют в сцене суда новую серию, которая, в свою очередь, дробится и множится, образуя ответвления от неё. Так, открывается сцена суда серией немотивированных смертей: один за другим умирают двое судей, на которых было возложено ведение процесса, после чего миссию судопроизводства подхватывают остальные присутствующие. Секретарь зачитывает протокол, где основными фигурантами являются Козлов и Ослов, о которых до сего момента не было известно ничего. Дело Козлова и Ослова, как и всё в этой пьесе, заканчивается развенчанием-избиением и смертью («Словно мертвые цветы / Полегли в снегу козлы, / Пали на землю ослы, / Знаменем подняв хвосты») и, помимо них, чаянием воскресения из мертвых («Требует Козлов с Ослова: / Вороти моих козлов. / Требует Ослов с Козлова: / Воскреси моих ослов» (Т. 2. С. 63)). Интермедия о Козлове и Ослове на время замещает основное действие (суд над нянькой-убийцей) и создает балаганную атмосферу, но не только в этом заключается её роль. Исследователь Е. Фарыно в ходе анализа фрагментов стихотворений «Зеркало и музыкант», «Мир»сделал интересное наблюдение, касающееся, на наш взгляд, не только поэтических текстов Введенского. Он полагает, что некое подобие фабулы продиктовано у Введенского необходимостью введения важных «мотивов-семантем». «Но чтобы понять эти тексты, — продолжает Е. Фарыно, — надо знать их язык, т. е. то, что значат эти предметы-мо-тивы и акты-действия. На уровне правильно опознанного языка никаких алогизмов здесь уже не будет»12. В качестве «мотивов-семантем» в рассматриваемой интермедии выступают фамилии героев-антагонистов, в качестве «актов-действий»— их побои, наносимые друг другу, и обоюдные

11 См. в каталоге Д. А. Ровинского созданные в жанре жития лубки «Бык не захотел быть быком и сделался мясником», «Афиша аглицких комедиантов», «Семик и Масленица» и др.

12 Faryno J. Корова со скрипкой — слова как мычанье — pojmovnik х... (Алогизм // Изосемантизм авангарда) // Studia Literaria Polono-Slavica 1. Slawistyczny Ozrodek Wydawniczy. Warszawa, 1993. S. 163—164.

претензии. Как замечает Фарыно, «“Ослов” соотнесен с раннехристианскими представлениями Бога-Христа, а “Козлов” — с ритуальной ‘трагедийной’ жертвой»13. История о Козлове и Ослове способствует обнаружению под фарсовым, буффонным слоем пьесы трагедийного и мистериалъного слоев. Трагедия, размещенная за текстом, и буффонада, воплощенная в самом тексте, — вот две крайности, меж которых располагается сюжет Введенского.

После считалки-заклинания («Сужу / Ряжу / Сижу / Решаю / — нет не погрешаю. <...> Сужу / Ряжу / Сижу / Решу / — нет не согрешу» (Т. 2. С. 63—64)) судья выносит обвинительный приговор («казнить-повесить»), но не Козлову и Ослову, разговор про которых, как следует из ремарки, «велся просто для отвода глаз» (Т. 2. С. 64), а истинной виновнице преступления — няньке Аделине Францевне Шметтерлинг. Имя няньки-убийцы никак не стыкуется с её речевой характеристикой — просторечием, свидетельствующим об исконно русском (крестьянском) происхождении. Исследователь Е. Серебрякова вполне резонно указывает на его «карнавальную подоплеку: куклы немцев были обязательными участниками балаганных представлений»14. Очевидно, той же природы чеховская клоунесса и гувернантка Шарлотта Ивановна из «Вишневого сада», с которой у няньки Введенского, помимо национальности и профессии, много общего: обе испытывают трудности с самоидентификацией, отчего обе страдают15. Няньке вообще начинает казаться, что она и есть убитая девочка («Её голова у меня в голове. Я Соня Острова — меня нянька зарезала. Федя-Федор, спаси меня»(Т. 2. С. 56)). Так палач превращается в жертву — метаморфоза, для народного театра весьма характерная, уходящая своими корнями в глубокую древность — связанная с мифом и обрядом, с ритуалом жертвоприношения16. Семантика переходов, превращений, перевоплощений заключена в фамилии няньки-убийцы, которая с немецкого переводится как «мотылёк», «бабочка». Наиболее значимые в «Ёлке у Ивановых»Введенского предметы-мотивы и акты-действия, такие как Шметтерлинг, девочка, казнь, отсечение головы, могут быть правильно опознаны через заумный дискурс И. Г. Терентьева и его трагедии «Лордано Бруно». Шметтерлинк из «Лордано Бруно»является в «Ёлке у Ивановых»уже в женском обличье. В пьесе Введенского Аделина Францевна Шметтерлинг — дух, душа, Психея, то есть «нянька» головы и тела (рассудка и физиологии), от них

13 Faryno J. «Последнее колечко мира... есть ты на мне»: (Опыт прочтения «Куприянова и Наташи»Введенского) // Wiener Slavistischer Almanach. 1991. Band 28. S. 257.

14 Серебрякова E. «Ёлка у Ивановых» А. И. Введенского и «Приглашение на казнь» В. В. Набокова // Поэт Александр Введенский : сб. матер, конф. «Александр Введенский в контексте мирового авангарда». Белград-М., 2006. С. 351.

15 Гейро Р. «Ёлка у Ивановых» А. Введенского: уровень интертекстуальности // Поэт Александр Введенский : сб. матер, конф. «Александр Введенский в контексте мирового авангарда». Белград-М., 2006. С. 334—335.

16 Фрейденберг О. М. Миф и театр: лекции по курсу «Теория драмы» для театральных вузов. М., 1988.

отлученная и их разъявшая. С неё — мотылька, бабочки — начинаются все метаморфозы; нянька и смерть, бабочка и смерть дополняют друг друга. По принципу дополнительности, очевидно, существуют все персонажи Введенского. Среди них нет явных антагонистов; даже конфликт няньки и Сони Островой вряд ли можно считать антагонистическим — они дополняют друг друга в ненавистной Введенскому временной перспективе (девочка — девушка — женщина — старуха), тем самым остраняя и снижая её. Одним из последних в этом ряду оказывается лесоруб Федор, ставший учителем мёртвого языка и, вполне вероятно, убийцей.

Итак, в «Ёлке у Ивановых» все дополняют всех и, в конце концов, оказываются рядом со смертью. Изображенное Введенским серийное мироздание настроено на смерть, на самоуничтожение. Умирают все во время праздника — Рождества. Эти «все»и есть Иванов, в теории монодрамы Ев-реинова — «протагонист», «одинокий лицедей», драма которого становится для него самого и для зрителя «моей драмой». Систему персонажей в этом случае следует трактовать как некое антропоморфное тело, устремленное внутрь себя и своих собственных переживаний. Исследователь И. Е. Ло-щилов описывает архитектонику драмы Введенского следующим образом: «Смерть Иванова / Ивановых развертывается в трагическом модусе, но вне досягаемости зрителя, которому “для отвода глаз” показывают девять сменяющих друг друга “опереточных” “картин”, нарисованных на поверхности “четвертой стены”. <...> ‘Иванов’ тождественен всем ‘Ивановым’, то есть “всем смертным”. <...> При этом если в “трагическом” мире ‘Иванов’ существует в качестве “монады”, то в “буффонном” мире он умирает как “девятерица”»17. «Девятеричное«представление о человеке свойственно индуизму: через девять отверстий, имеющихся в теле, Бог входит в человека. Под влиянием увлеченного индуизмом Хармса Введенский следует древнеиндийской традиции, уподобляя тело «девятивратному граду». В условном, умозрительном «теле» Иванова «вратами» являются Пузырёв-отец и Пузырёва-мать в качестве производящего «низа», а также семеро их детей, однако у него через девять «врат», или девять отверстий, входит Смерть18.

Сюжет «Ёлки у Ивановых» располагается меж двух макабрических сюжетов Н. Н. Евреинова и резонирует с третьим: под первым мы подразумеваем микросюжет из его теоретического сочинения «Театр для себя»(глава «Режиссура жизни») о «весёлой вечеринке»в доме чиновника Иванова, где гости «не умирают, а уже умерли со скуки и если движут ещё руками, ногами, головой, то с такой же охотой, как восковые фигуры паноптикума»19; под вторым — из монодрамы «В кулисах души», где в финале «Я 3-е» героя-протагониста, «подсознательное», «спящее»,

17 Лощилов И. Е. «Монодрама»Николая Евреинова и пьеса Александра Введенского «Елка у Ивановых» // Поэт Александр Введенский: сб. материалов конфер. «Александр Введенский в контексте мирового авангарда». Белград-М., 2006. С. 314.

18 Там же. С. 310—311.

19 Евреинов Н. Н. Демон театральности. М. ; СПб. : Летний сад, 2002. С. 176.

«бессмертное», после остановки сердца пересаживается на станции Новая Ивановка, которая и есть смерть20; и, наконец, под третьим — самый ранний из них сюжет кривозеркальной пародии «Лицедейство о господине Иванове: Моралите XX века»21, написанной Н. Вентцелем и поставленной Н. Н. Евреиновым ещц в 1912-м году, где некоего господина Иванова, а вместе с ним и весь мир, под занавес настигает смерть. Для Введенского смерть — нечто иное, как процесс умирания, или, в его и Хармса окказиональной терминологии, ритуал «откидывания». Так драма Введенского возвращается в лоно «ритуальной» драмы, а вынесенная в заглавие фамилия напоминает о возвестившем ещё в начале XX века о её возрождении В. И. Иванове.

Соборный театр символиста В. Иванова, основанный на дионисийском миропонимании и «ритуальной» драме и у футуриста В. Хлебникова явленный как «Всемирная Косморама», А. Введенским превращен в театр марионеток. Его «театр мироздания» свободно умещается в коробе из-под кукол, отдаленно напоминающей ибсеновский «Кукольный дом», сжатый, скомканный, свернутый, — Введенский доводит до предела евреиновский метод симплификации. Тем не менее, театр Введенского не исключает монодраматического, в духе Евреинова, момента. Однако, как и у Хлебникова, речь идет не о монодраме на уровне личности, но о монодраме на уровне условно-умозрительного антропоморфного тела, точнее психофизиологических процессов, протекающих внутри него и инсталлированных (экспонированных) особым образом — во множестве. Функция субъекта, воспринимающего событие, упразднена вслед за его сознанием (или одновременно с ним). И в этом случае у автора-творца есть все шансы слиться со своим творением.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бергсон,А. Собрание сочинений. В 4 т. — М. : Московский клуб, 1992.

2. Введенский, А. И. Полн. собр. произведений. В 2 т. — М. : Гилея, 1993.

3. Данн,Д. У. Эксперимент со временем. — М. : Аграф, 2000.

4. Джеймс,У. Введение в философию / общ. ред., послесл. А. Ф. Грязнова. — М. : Республика, 2000.

5. Долидзе,М. Г. Принцип дополнительности в квантовой механике и метод феноменологии в словесном творчестве // Человек: соотношение национального и общечеловеческого: сб. матер, междунар. симпозиума (Зугдиди, Грузия). Вып. 2. — СПб., 2004.

6. Евреинов,Н. Н. Демон театральности. — М. ; СПб. : Летний сад, 2002.

7. Евреинов,Н. Н. Драматические сочинения. В 3 т. — СПб., 1908 — Пг., 1923.

8. Жаккар, Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда / пер. с фр. Ф. А. Перовской. — СПб. : Академич. проект, 1995.

9. Мейлах,М. Б. Русский довоенный театр абсурда: К пятидесятилетию пьесы Александра Введенского «Ёлка у Ивановых»// Ново-Басманная, 19. — М., 1990.

20 Евреинов Н. Н. Драматические сочинения. В 3 т. СПб., 1908 — Пг., 1923. Т. 3. С. 41.

21 Русская театральная пародия XIX — начала XX века / сост., ред., вступит, ст. и коммент. М. Я. Полякова. М., 1976.

10. Мейлах, М. Б. «Что такое есть Потец?» // Полн. собр. произведений. В 2 т. / А. И. Введенский. — М. : Гилея, 1993. — Т. 2.

11. Поэт Александр Введенский : сб. матер, конф. «Александр Введенский в контексте мирового авангарда». — Белград-М., 2006.

12. Русская театральная пародия XIX - начала XX века / сост., ред., вступ. ст. и коммент. М. Я. Полякова. — М., 1976.

13. Соколов, Б. М. Художественный язык русского лубка. — М. : РГГУ, 2000.

14. Уайтхед, А. Н. Избр. работы по философии / пер. с англ., общ. ред и вступ. ст. М. А. Кисселя. — М. : Прогресс, 1990.

15. Фрейденберг, О. М. Миф и театр: лекции по курсу «Теория драмы» для театральных вузов. — М., 1988.

16. Юнг, К. Г. Либидо, его метаморфозы и символы. — СПб., 1994.

17. Faryno, J. Корова со скрипкой — слова как мычанье — pojmovnik х... (Алогизм // Изосемантизм авангарда) // Studia Literaria Polono-Slavica 1. Slawistyczny Ozrodek Wydawniczy. Warszawa, 1993. S. 143—168.

18. Faryno, J. «Последнее колечко мира... есть ты на мне»: (Опыт прочтения «Куприянова и Наташи»Введенского) // Wiener Slavistischer Almanach. 1991. Band 28. S. 191—258.

19. Koschmal, W. Mythos, Folklore und Theater der Avangarde: A. I. Vvedenskijs Elka u Ivanovych // Wiener Slavistischer Almanach. 1986. Sonderband 18. S. 83—106.

Подписано в печать 25.12.11. Формат 70x100/16. Печать оперативная. Усл. печ. л. 14,8. Печ. л. 11,5.

Тираж 500 экз.

Издательство Самарской гуманитарной академии 443011, Самара, 8-я Радиальная, 6.

E-mail: rio@samgum.ru

Отпечатано в типографии ООО Издательство "СамЛюксПринт" 443095, Самара, ул. Ташкентская, 151А Тел.: (846) 927-07-09