© С.В. Баранов, 2006

В.Ф. ХОДАСЕВИЧ И САША ЧЕРНЫЙ: ЗАОЧНЫЙ ДИАЛОГ

С.В. Баранов

Литературные позиции Саши Черного и Владислава Ходасевича если и не были диаметрально противоположными, то различались весьма существенно. Ходасевич, изначально зарекомендовавший себя сторонником модернистского направления (книга стихов «Молодость», 1908), постепенно приходит к синтезу принципов классической поэтики и достижений Серебряного века, осознавая искусственность противопоставления Пушкина Блоку или Гоголя — Андрею Белому. Саша Черный же всегда оставался, как, например, и Бунин, сторонником традиционных художественных средств. Следует обратиться вначале именно к расхождениям поэтов, чтобы затем на этом фоне оценить значение перекличек в их творческом наследии.

Современный литератор модернистского толка становится одним из сатирических персонажей произведений Саши Черного еще до революции 1917 года. Он — часть той самой оранжерейной интеллигенции, которая живет в фальшивом выдуманном мирке с искаженными представлениями об истинном искусстве и человеческом достоинстве. Очерк 1909 года «Опять...» содержит рассказ о возвращении автора из Финляндии в Петербург, причем на природе, как отмечает Саша Черный, «вся интеллигентность слетела радостно-легко и сразу, точно это была городская, служебная форма, тесная, будничная, общеобязательная и потому надоевшая бесконечно»1. Здесь же встречаем ироничный отзыв об одном из наиболее ценимых Ходасевичем писателей: «У Андрея Белого оказались безукоризненные манжеты и жесты высокой выделки. Андрей Белый сказал нам, что для него, чтобы определить, что такое искусство и какое его место в жизни, нужен целый ряд лекций, а так как времени у Андрея Белого нет, то он будет говорить кратко и просто, по-мужицки... Дальше я ничего не понял. Сосед мой делал вид, что понимает, но притворство явно металось на его измученном лице» (т. 3, с. 340).

Этот фрагмент показывает, насколько далек был Саша Черный от проблематики и языка русского модернизма. Он иронизиро-

вал над футуристами, Северяниным и Нар-бутом, а в 1921 году поставил общий неутешительный диагноз современной литературе, охарактеризовав самые известные на тот момент течения следующим образом: «На русском Парнасе уже давно творится неладное. “Язык богов” — прозрачный и мудрый — надолго и прочно оболванен самовлюбленной фиксатуарной слизью “поэз”, звериным рыком маяковщины, полированной под палисандр, но дряблой внутри, как осина, брю-совщиной, мутно-кустарными откровениями новых скифов с Мало-Подъяческой (так хорошо изучившими словарь Даля) и бессчетным числом плетущихся в хвосте “имажинистов”... вяло и убого симулирующих эпилепсию своих более одаренных старших собратьев» (т. 3, с. 364—365).

Положительных отзывов Саша Черный удостоил ахматовский «Подорожник», «Шатер» Н.С. Гумилева, стихи Зинаиды Гиппиус, произведения Тэффи, Куприна, Аверченко. Особенно теплые чувства он испытывал к Пушкину, Чехову и Бунину — писателям, установившим законы эталонной художественной речи. Большинство современников отказалось от них и, как полагает автор «Солдатских сказок», сравнения с классиками не выдерживает. В стихотворении Саши Черного «Смех сквозь слезы» приводятся воображаемые упреки модерниста Гоголю и высмеиваются стилистические шаблоны этой эпохи:

Ах! Милый Николай Васильич Г оголь!

Когда б сейчас из гроба встать ты мог, — Любой прыщавый декадентский щеголь Сказал бы: «Э, какой он, к черту, бог?

Знал быт, владел пером, страдал. Какая редкость! А стиль, напевность, а прозрения печать,

А темно-звонких слов изысканная меткость?.. Нет, старичок... Ложитесь в гроб опять!» (т. 1, с. 85).

Разумеется, образ декадента у Саши Черного карикатурен, это, как сказано в стихотворении «Стилизованный осел», «волдырь на сиденье прекрасной российской словесности» (т. 1, с. 86). Столичные литераторы, в свою очередь, также не упускали случая поддеть

молодого автора, выходца с Украины, за некоторые погрешности в языке, поэтому можно предположить, что еще до революции у Саши Черного и Ходасевича сложилось не самое благоприятное мнение друг о друге.

Прямые высказывания писателей на этот счет очень редки и не отличаются доброжелательностью. Ходасевич, иногда создававший пародии и шуточные стихотворения, в целом скептически относился к юмористической литературе 2, а Саша Черный в 1926 году написал «фантастический рассказ» «Пушкин в Париже», в котором Артур Конан Дойл по ошибке вызывает дух великого поэта, и тот оказывается в обществе русских эмигрантов. А.С. Иванов, составитель и комментатор собрания сочинений Саши Черного, предполагает, что в числе прочих литераторов здесь в не самом выгодном свете представлен и Ходасевич: «Знаменитый пушкинист Х. — настолько знаменитый, что перед ним меркло самое имя Пушкина, — клятвенно подтвердил в редакции своей газеты, что с фактом надо считаться: галстук тот же, на мизинце пушкинский перстень, один глаз темнее другого. А ведь последнее обстоятельство было доподлинно известно пушкинисту и даже послужило основанием его карьеры» (т. 3, с. 170). Если Саша Черный и вправду имел в виду Ходасевича 3, то его упреки стандартны для того времени. Пушкинистику автора «Европейской ночи» порицали за так называемый «формализм» и излишнее внимание к мелким деталям и подробностям, якобы не представляющим интереса. На самом деле Ходасевич был добросовестным и удачливым исследователем, реакция которого на этот фрагмент вполне предсказуема — приняв критику на свой счет, столь впечатлительный человек мог обидеться не на шутку.

Учитывая все сказанное, никого не удивило бы полное отсутствие перекличек между двумя этими авторами. Однако в 1920-е годы они участвуют в своеобразном поэтическом диалоге, в котором затрагиваются важнейшие проблемы эмигрантской жизни, прежде всего — вопрос об отношении к новой реальности и к тому, что скрыто за ней, а в конечном счете — вопрос о перспективах. Рассмотрим три эпизода этого заочного спора, условно обозначив их как «ответ Ходасевича», «ответ Саши Черного» и «согласие поэтов».

В 1923 году в Берлине выходит третья книга стихов Саши Черного «Жажда» — одна из первых попыток в эмигрантской литера-

туре осмыслить уроки прошлого и найти свое место в новой действительности. Третий раздел данной книги, «Чужое солнце», содержит стихотворение, впервые опубликованное в рижской газете «Сегодня» 1 апреля 1923 года. «Солнце» Саши Черного — оптимистический гимн животворящей силе, преображающей землю. Лучи солнца, выглянувшего из-за облаков, облагораживают даже уличную грязь, ржавую вывеску, заставляют блестеть бульдога и лохмотья бедной старушки:

На шапках мальчишек Зыбь пламенных вспышек,

Вдоль зеркала луж —

Оранжевый уж...

И даже навоз,

Как клумба из роз (т. 2, с. 73).

Однако кое-что не под силу и солнцу, поэтому концовка стихотворения противоречит его мажорному тону. Появляется образ, который, как свидетельствует комментатор собрания сочинений, был типичен для послевоенного Берлина 4:

А там на углу,

Сквозь алую мглу,

Сгибаясь дугой,

На бечевке тугой Ведет собачонка Вдоль стен, как ребенка,

Слепого солдата...

И солнце на нем Пылает огнем.

Оно ль виновато? (т. 2, с. 73)

Явный акцент на живительной роли светила, прикосновение которого преображает все вокруг, позволяет вынести трагедию одного человека, что называется, за скобки — в данном контексте это исключение из правила, к тому же солдату здесь помогает животное. Рассматривая это стихотворение на общем фоне эмигрантской литературы, исследователь выдвигает предположение о том, что персонаж, бредущий во тьме чуждого ему мира — это подобие автора, неуверенно прокладывающего дорогу на чужбине 5. Вполне возможно, Саша Черный стремился подчеркнуть контраст между относительным внешним благополучием, которое обрели эмигранты в Европе, и их неизбывной внутренней «тьмой», непроницаемой для внешних воздействий. Во всяком случае, контекст книги стихов «Жажда» дает основания для подобных предположений: эта подспудная тревога получила отражение в таких стихотворениях, как «На берлинском

балконе...», «Весна в Шарлоттенбурге», «В Гарце», «Когда, как бес... » и других.

Стихотворение Ходасевича «Слепой», впоследствии включенное в книгу «Европейская ночь», имеет двойную авторскую датировку: 8 октября 1922 — 10 апреля 1923 [года]. Аналогия между двумя этими произведениями просто-таки напрашивается. Кому бы из поэтов ни принадлежало первенство (у нас нет точных данных, чтобы уверенно судить об этом), показательно, что два очень разных автора, оказавшись в схожих обстоятельствах, практически одновременно обращаются к одному, пусть типичному и чрезвычайно эффектному, образу. Возможно, Ходасевич вернулся к работе над своим текстом под впечатлением от опубликованных 1 апреля 1923 года стихов Саши Черного. Значительные расхождения в трактовке темы позволяют выдвинуть предположение о полемическом характере этого произведения:

Палкой щупая дорогу,

Бродит наугад слепой,

Осторожно ставит ногу И бормочет сам с собой.

А на бельмах у слепого Целый мир отображен:

Дом, лужок, забор, корова,

Клочья неба голубого —

Все, чего не видит он 6.

Даже если стихотворение навеяно российскими реалиями (на эту мысль наводит местоположение данных стихов в книге «Европейская ночь» и упоминание о «мужике» в журнальном варианте текста), фигура слепца обретает в рамках поэтического цикла символический смысл. Она напрямую связана с эмигрантской действительностью за счет подписи — кроме дат, там есть указания на места работы над произведением (Берлин, Saarow). В стихотворении Ходасевича слепой оказывается на первом плане, у него, что важно, нет поводыря — лишь палка, и это свидетельствует о трагическом одиночестве обитателя Европы, лишенного ориентиров в жизни и возможности оценить по достоинству красоту мира. Поэтому здесь нет упоминаний о солнце — оно присутствует именно «незримо», скрывается в облаках и мелькает сквозь «клочья неба голубого». Все это позволяет говорить об «ответе» Ходасевича Саше Черному — ответе если не фактическом, то невольном.

Следующий пример — отклик Саши Черного на тему, заданную Ходасевичем. Ле-

том 1928 года автор «Жажды» публикует стихотворение «Зеленое воскресенье». За год до того бышо напечатано «Собрание стихов» Ходасевича, составной частью которого являлась «Европейская ночь». Саша Черный мог помнить, когда писал свое «Зеленое воскресенье», стихотворение «Бедные рифмы» (1926) — что характерно, эту пару произведений объединяет, как и предыдущую, место создания (Париж теперь, Берлин ранее):

Всю неделю над мелкой поживой Задыхаться, тощать и дрожать,

По субботам с женой некрасивой Над бокалом, обнявшись, дремать,

В воскресенье на чахлую траву Ехать в поезде, плед разложить,

И опять задремать, и забаву Каждый раз в этом всем находить,

И обратно тащить на квартиру Этот плед, и жену, и пиджак,

И ни разу по пледу и миру Кулаком не ударить вот так, —

О, в таком непреложном законе,

В заповедном смиренье таком Пузырьки только могут в сифоне —

Вверх и вверх, пузырек с пузырьком 7.

Ходасевич не видит ничего утешительного в стремлении обывателя сменить обстановку в выходные дни — это всего лишь еще одно из проявлений механистичности современной жизни, просто привычка, усвоенный раз и навсегда «непреложный закон».

Совсем иной взгляд предлагает Саша Черный. Толпы людей на трамваях отправляются в предместья Парижа — «зеленый лес зовет сегодня всех» (т. 2, с. 318), в том числе и лирического героя. Кстати, и здесь есть слепой, и что характерно, снова с собакой, и он вовсе не лишний на этом празднике. Поэт призывает свою, а может быть, и чужую Музу «умерить сатирическую рысь»:

Пусть вся поляна в масляных бумажках, Пусть под кустами груды сонных ног, — Любой маляр в сиреневых подтяжках В неделю раз цветет, как римский бог. Париж — котел. Шесть дней в труде и давке. А в день седьмой с приплодом и с женой Сбегают в лес, поесть яиц на травке,

И смыть галдеж зеленой тишиной... (т. 2, с. 318)

Всепрощение и радость овладевают людьми на природе, и говоря об этом, Саша Черный не изумляется разительным переменам в человеческом облике. Когда-то, до революции, его поражало, что на даче городские бюрократы волшебно преображаются в

симпатичных людей (см., например, «Послание третье» 1908 года из книги «Сатиры»). Финал стихотворения, однако, несколько омрачен конфликтом: героя не принимают в футбольную команду, поскольку он «посторонний, пришлый элемент». Личная обида портит настроение, но это не вынуждает лирическое «я» пересмотреть общую оценку происходящего. «И больно мне, и совестно, и дико, / О человек, мотор в воротничке!» — восклицает герой, но последние строки утверждают истинность именно позитивных воспоминаний об этом дне.

Саша Черный поправляет Ходасевича почти в открытую — «мотор в воротничке» соотносится с «пузырьками в сифоне», однако акценты расставлены здесь совсем иначе, ибо стремление к природе он рассматривает как доказательство существования в душах людей непосредственного и светлого начала, а то, что они не разучились получать удовольствие от игр, приближает обывателей к детям, чье отношение к миру для автора «Солдатских сказок» было образцовым. «Зеленое воскресенье» выглядит ответом не только на «Бедные рифмы», но и на книгу «Европейская ночь» в целом, трагедия оборачивается здесь почти что фарсом:

Слепой толстяк, похожий на Бальзака, Прильнув к гармонике, растягивает мех. Брось в шляпу мзду. Вот палка, вот собака, — Зеленый лес зовет сегодня всех (т. 2, с. 318).

Следующий же пример показывает, что два поэта могли в основном и соглашаться в оценках. Стихотворение 1921 года «Курортное» из книги «Жажда» представляет собой ряд зарисовок «пляжного» быта, обрамленных размышлениями автора о мудрости и величии моря. Именно оно противопоставлено пляжу, посетители которого вызывают крайнее отвращение. Цивилизованные дикари, боровы и бегемоты, естественно, не стремятся постичь высокое назначение морской стихии — это в большей степени доступно медузе, называемой здесь «морским Конфуцием». Последнее четверостишие, на которое тоже откликнется Ходасевич, содержит мысль о побеге от пошлого мира и единении со стихией:

К черту!.. Точка... Завтра рано Влажный парус рыбака В зыбь рассветного тумана Окунет мои бока (т. 2, с. 87).

В стихотворении Ходасевича «Дачное» (1923—1924) море сужается до размеров озе-

ра, но суть остается прежней. Убогие развлечения отдыхающих отвратительны потому, что за ними кроется непроницаемая душевная тьма «уродиков, уродищ, уродов»8, каковыми дачники являются на самом деле. Ходасевич суров и беспощаден, он отвергает и идею

об освобождении, хоть чем-то компенсирующую у Саши Черного безрадостный диагноз. Плавание с рыбаками получает воплощение в другом стихотворении «Европейской ночи». Герой цикла «У моря» (1922— 1923) — современный Каин, потерявший память, тоскующий и страдающий. Он ищет забвения там же, где его искал персонаж Саши Черного, и третий раздел цикла Ходасевича словно продолжает «Курортное», воплощая его заключительное намерение:

Пустился в море с рыбаками.

Весь день на палубе лежал,

Молчал — и желтыми зубами Мундштук прокуренный кусал.

Качало. Было все не мило:

И ветер, и небес простор,

Где мачта шаткая чертила Петлистый, правильный узор...9

Герой, как видим, не обретает в море покоя и отрады. Далее налетает буря, заставляющая его только сильнее скучать, и хотя полуразрушенный корабль добирается до берега, никакой радости это чудесное спасение ему, в отличие от рыбаков и их семей, не приносит. Грехи прошлого не позволяют Каину жить настоящим, он обречен — и в концовке цикла Ходасевича им закономерно овладевают темные силы. Маловероятно, что здесь содержатся намеки на дореволюционную деятельность автора и тем более Саши Черного. «Вина» всего современного человечества заключается в том, что оно допустило братоубийственную войну, и эта «каинова печать» не поддается выведению. Ходасевич не только развивает мотивы Саши Черного, но и изменяет их тональность, обобщает и делает выводы.

Заочный спор Ходасевича и Саши Черного, возможно, не исчерпывается приведенными примерами. Ряд фактов и датировок нуждается в уточнении, а дополнительные исследования могут скорректировать некоторые положения. На данный момент суть расхождений между поэтами представляется следующей. Саша Черный, оптимист по природе, выискивает и находит признаки выздоровления современного человека, который должен извлечь уроки из произошедшего, то

есть, в конечном счете, декларирует надежду на лучшее. Ходасевич же убежден, что нынешнее поколение безнадежно и рассчитывать на его возвращение к свету не приходится. Кажется, сама история по-своему рассудила поэтов, ведь та европейская цивилизация, о которой преимущественно и шла речь в этом диалоге, оказалась не в состоянии предотвратить еще более грозный пожар Второй мировой войны.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Саша Черный. Собрание сочинений: В 5 т. М.: Эллис Лак, 1996. Т. 3. С. 339. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием номера тома и страницы.

2 См., например, комментарии Н.А. Богомолова и Д.Б. Волчека, в которых приводятся суждения автора о стихотворении «На даче»: Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 415.

3 Аналогичной точки зрения придерживается и другой исследователь: Левинг Ю. Владимир Набоков и Саша Черный // Литературное обозрение. 1999. № 2. С. 54.

4 А.С. Иванов ссылается на очерк А. Ябло-новского «На паперти» (1926) // Саша Черный. Указ. соч. Т. 2. С. 450.

5 Иванов А.С. Русский ковчег. Муза Саши Черного в эмиграции // Саша Черный. Указ. соч. Т. 2 С. 11.

6 Ходасевич В.Ф. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 1. Стихотворения. Литературная критика. 1906— 1922. М.: Согласие, 1996. С. 251.

7 Там же. С. 280.

8 Там же. С. 263.

9 Там же. С. 255.