ФИЛОЛОГИЯ

УДК 821.161.1-155

Т. И. Акимова

«ОТВЕТ» СВОБОДНЫХ ДВОРЯН ЕКАТЕРИНЕ II В ЖАНРАХ ДРУЖЕСКОГО ПОСЛАНИЯ И СКАЗОЧНОЙ ПОЭМЫ КОНЦА XVIII - ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX вв.

Аннотация. В статье рассматриваются механизмы влияния на литературный процесс конца XVIII - первой четверти XIX вв. просветительской политики Екатерины II, реализуемой ею литературными средствами. Так, манифест об освобождении дворян, идеологически содержащийся в «Сказке о царевиче Хлоре», был наглядно прочитан Г. Р. Державиным в «Фелице» и осмыслен последующими авторами в жанре дружеского послания и жанре сказочной поэмы «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина.

Ключевые слова: просветительство Екатерины II, статус свободных дворян, жанр дружеского послания, жанр волшебно-сказочной поэмы, авторское самосознание, идеология просвещенного абсолютизма, жанр сказки, литературный процесс.

Abstract. The article deals with the mechanisms of influencing the literary process of the end of XVIII - first quarter of the XIX century education policies of Catherine II, implemented by means of literature. Thus, a manifesto for the setting the noblemen free, ideologically contained in «The Tale of tsarevitch Chlorine», was vividly read by G.R. Derzhavin in «Felice» and interpreted by subsequent authors in the genre of a friendly message, and the genre of a fairy-tale poem by A.S. Pushkin in «Ruslan and Lyudmila».

Key words: Catherine II enlightenment, the status of free noblemen, a genre of a friendly message, a genre of a fairy-tale poem, author's self-consciousness, ideology of the educated absolutism, a fairy-tale genre, literary process.

Сказки Екатерины II - «Сказка о царевиче Хлоре» (1781) и «Сказка о царевиче Февее» (1782) - адресовались не только внукам - великим князьям Александру и Константину, - но и российским дворянам в качестве практического пособия по реализации идеологии просвещенного абсолютизма. В сказках царица учила их:

1) пути к достижению счастья, заключающегося в любви и духовном самосовершенствовании - двух ипостасей свободной жизни дворян. Так, в «Сказке о царевиче Хлоре» герой отправляется за волшебным талисманом мудрости - «розой без шипов, которая не колется» [1, с. 8] и растет на высокой горе;

2) свободному выбору в отношении своего дворянского статуса (на каком пути духовного самосовершенствования остановиться: праздной молодежи, Лентяги-Мурзы или Брюзги, ученых людей или философа на троне). Как известно, Фелица-Екатерина предупреждает Хлора: «...встретишься с людьми приятного обхождения, кои стараться будут тебя уговорить идти с

ними, наскажут тебе веселий множество, будто они провождают время в бесконечных забавах» [1, с. 10];

3) критическому осмыслению своих поступков, осуществленному в духе шутливой иронии, в отношении добродетели и идеала. Как мы помним, Фелица - волшебница, но не свободная от моральных законов и норм: будучи замужем за Брюзгой, она не может открыто помогать герою, так же как не может изменить человеческую природу, склонную к развлечениям, лени, недовольству. Однако Екатерина-Фелица может посмеяться над этими человеческими слабостями.

Своеобразием екатерининского просвещения, отразившимся в сказках, стал «домашний» аспект ее воспитания, при котором дворяне и даже императорский «малый двор» воспитывался не на героике государственных деяний, а на осмыслении и сотворении ими как свободными людьми своего домашнего пространства - усадьбы, поместья, дачи и т.д. (как известно, мотив прославления приватной жизни пришел из анакреонтики) - и соучастии таким способом в монаршем творении мира.

Другой особенностью сказок Екатерины (утверждающей общую установку на сотворчество) стал их провоцирующий на литературный ответ характер. Так, не являясь крупной фигурой на литературном небосклоне и вполне осознавая в нем свое скромное место (в письме к М. Гримму она кокетничала: «Послушайте: эта сказка о царевиче Хлоре такая безделка, что я удивляюсь, зачем ее перевели» [2, с. 101]), российская государыня могла форсировать литературный процесс в том направлении, в каком он отвечал ее идеологии. Безусловным достижением Екатерины в этом явилась диалоговая направленность ее произведений. Успешным ответчиком на художественноэстетические установки царицы стал Г. Р. Державин.

Подхватывая иронично-шутливый тон «Сказки о царевиче Хлоре» и являя императрице свое поэтическое осмысление свободной жизни дворянина в хвалебной оде «Фелица» (1782), Державин тем самым вносил в жанр оды черты дружеского послания. Отвечая Екатерине II, он реформировал оду в трех направлениях: 1) кто хвалит; 2) за что хвалит; 3) как хвалит. Свободный автор-дворянин воспевал не условного монарха, а конкретную женщину-правительницу, рисуя ее реальный портрет. Хвале подвергались мудрые законы, освобождающие дворян от обязательной службы. Перенимались у автора сказки о Хлоре черты поэтики, отражающие:

а) откровенную беседу подданного с монархом, построенную на галантных отношениях (Екатерина - не столько правительница, сколько Прекрасная Дама, Муза);

б) иронию по поводу собственного сибаритства, например в стихотворении «Видение Мурзы»:

... Блажен, воспел я, кто доволен В сем свете жребием своим,

Обилен, здрав, покоен, волен И счастлив лишь собой самим... [3, с. 42];

в) место поэзии в счастливой жизни дворян:

. Пророком ты того не числишь,

Кто только рифмы может плесть...

Поэзия тебе любезна,

Приятна, сладостна, полезна,

Как летом вкусный лимонад. [3, с. 37].

Литературный диалог Екатерины II и Г. Р. Державина находит продолжение в жанре дружеского послания конца XVIII - первой четверти XIX вв., когда многие поэты-дворяне начинают осмысливать свою жизнь в деревне как идиллическую, позволяющую им получать наслаждение от пребывания дома и общения с друзьями. Это прочитывается в посланиях В. Капниста, Я. Княжнина, Н. Карамзина, В. Пушкина, В. Жуковского, К. Батюшкова, П. Вяземского, А. Дельвига и, конечно, А. Пушкина. Приведем несколько примеров. «Пиршественную» природу и роль поэзии показывает В. Л. Пушкин в послании «К князю П. А. Вяземскому» (1815):

. С тобою жизни путь украсим мы цветами:

Жуковский, Батюшков, Кокошкин и Дашков Явятся вечерком нас услаждать стихами;

Воейков пропоет твои куплеты с нами И острой насмешит сатирой на глупцов;

Шампанское в бокал пенистое польется,

И громкое ура веселью разнесется [4, с. 679].

Юный Пушкин многократно признается в своих «любовных» отношениях с музой, рождающих столь же веселые и «необязательные» плоды:

Живу с природной простотой,

С философической забавой И с музой резвой и младой.

Вот мой камин - под вечер темный,

Осенней бурною порой,

Люблю под сению укромной Пред ним задумчиво мечтать,

Вольтера, Виланда читать,

Или в минуту вдохновенья Небрежно стансы намарать [5, с. 169].

Прежде всего ключевые символы Фелицы - гора и роза - стали почти непреложными составляющими поместного пейзажа дружеского послания. Причина видится в том, что сам пейзаж в «Сказке о царевиче Хлоре» предстает, как мы видели, пасторалью, земным эдемом, т.е. фактически прообразом поместной идиллии дружеского послания. А. Ф. Воейков, посылая «К Мерзлякову. Призывание в деревню» (1810), убеждает его:

Поэты великие,

Вольтеры, Горации,

Любили беседовать С природою-матерью.

Среди гор заоблачных... [4, с. 269].

У А. С. Пушкина в «Послании к Юдину» (1815) Захарово соединяет холмы и сады:

На холме домик мой; с балкона Могу сойти в веселый сад,

Где вместе Флора и Помона

Цветы с плодами мне дарят [5, с. 168].

Однако гораздо более программным символом поместной идиллии выступает роза. Такова она у И. А. Крылова:

И мысль одна приятна мне,

Чтоб вас увидеть, хоть во сне,

Мои любезны дики розы,

И чтоб у вас в густой тени,

Кудрявы юные березы,

Воспеть златые сельски дни [6, с. 392].

У Н. П. Николаева в «Послании к князю Николаю Михайловичу Голицыну» (1797) роза - искомый синтез поместной гармонии:

... Пишу из Горок... но уж где Природа предо мной в печале И мертвы образа везде!

Не токмо нет прекрасной розы,

Ниже одной зеленой лозы,

На коей был бы цвет живой [4, с. 87].

Н. М. Карамзин в «Послании к Александру Алексеевичу Плещееву» (1794) символизирует в розе уже поэтические радости поместной жизни:

Кто муз от скуки призывает И нежных граций, спутниц их;

Стихами, прозой забавляет Себя, домашних и чужих;

От сердца чистого смеется (Смеяться, право, не грешно!)

Над всем, что кажется смешно, -Тот в мире с миром уживется И дней своих не прекратит Железом острым или ядом;

Тому сей мир не будет адом;

Тот путь свой розой осветит [7, с. 42-43].

Следует иметь в виду, что «фрондерским» эпикурейством в поместье становится безделье. П. Вяземский кокетничает своей ленью: «Гонители моей невинной лени, / Ко мне и льстивые, и строгие друзья!» [8, с. 71]. Ср. его послание «К друзьям» (1814):

О, дайте мне, друзья, под безмятежной сенью,

Куда укрылся я от шума и от гроз,

На ложе сладостном из маков и из роз,

Разостланном счастливой ленью,

Понежиться еще в безвестности своей! [8, с. 72].

Безделье предстает блаженством, венчаемым сном. Ср. в обращении к деревенским друзьям у И. А. Крылова:

Когда у вас на небосклоне Потухнет алая заря И, сон приятный вам даря,

Ночь сядет на сапфирном троне;

Уныло зашумят леса

И, в хороводах звезд прекрасных,

В одеждах бледно-желтых, ясных,

Взойдет луна на небеса;

Проступит бледность на вершинах

И, серебром светясь, туман Расстелется у вас в долинах,

Как утром тихий океан, -Тогда, не зная что заботы,

Невозмущенные тоской,

В роскошных пеленах дремоты Вы сладкий вкусите покой [6, с. 392].

Это «предсонное» и собственно отъезд из деревни сонное блаженство и становится временем и условием прихода поэтической фантазии - «мечты». Ср. в вышеприведенном пушкинском «Послании к Юдину»:

Меж тем как в келье молчаливой Во плен отдался я мечтам,

Рукой беспечной и ленивой Разбросив рифмы здесь и там,

Я слышу топот, слышу ржанье.

Блеснув узорным черпаком,

В блестящей ментии сиянье Гусар промчался под окном.

И где вы, мирные картины Прелестной сельской простоты?

Среди воинственной долины Ношусь на крыльях я мечты... [5, с. 170].

При этом «крылья мечты» уносят поэта именно в волшебно-сказочный

мир:

. тихо наконец Томленье сна на очи упадало.

Тогда толпой с лазурной высоты На ложе роз крылатые мечты,

Волшебники, волшебницы слетали,

Обманами мой сон обворожали.

Терялся я в порыве сладких дум;

В глуши лесной, средь муромских пустыней Встречал лихих Полканов и Добрыней,

И в вымыслах носился юный ум. [9, с. 169-170]. Программным единством послания о поместной жизни и апологии поэтической «мечты» выступает послание К. Н. Батюшкова «Мои пенаты» (1811-1812) и две редакции его элегии «Мечта»:

Богиня ты, мечта! Дары твои бесценны Самим невольникам в слезах.

Цепями руки отягченны,

Замки чугунны на дверях.

Украшены мечтой. Какое утешенье Украсить заключенье,

Оковы променять на цепь веселых роз [9, с. 55-56]. Обращаясь к богам, поэт рассказывает о своем даре, который и делает скромную обитель пригодным для Хранителей домашнего очага:

Отечески пенаты,

О пестуны мои! <.>

Где странник я бездомный,

Всегда в желаньях скромный,

Сыскал себе приют.

О боги! Будьте тут Доступны, благосклонны!

Не вина благовонны,

Не тучный фимиам Поэт приносит вам,

Но слезы умиленья,

Но сердца тихий жар И сладки песнопенья,

Богинь пермесских дар! [9, с. 134].

Однако и вольная поэтическая фантазия на лоне природы становится предметом и поводом для веселой самоиронии, как, например, у П. А. Вяземского:

Мы здесь окружены толпой Обманутых любовников печальных!..

. Но первый их экспромт разрушил мир волшебный,

И рифмы-коршуны, в них впившись, их грызут.

Быть может, удалось крылатым вдохновеньем И мне подчас склонять на робкий глас певца Красавиц, внемлющих мне с тайным умиленьем,

Иль, на беду его, счастливым выраженьем Со смехом сочетать прозвание глупца [8, с. 72].

В этих посланиях прочитывается единый текст о свободной жизни дворянина, сводящийся: 1) к упоению счастливой жизни в личном имении;

2) возможности фантазировать и мечтать как к естественному проявлению свободы в творчестве; 3) к открытой демонстрации равного статусного общения в ироничном тоне; 4) к воспеванию удовольствий, среди которых писательству отводится та же роль; 5) к осознанию себя свободным автором в интимных признаниях друзьям.

Высшей точкой шутливого осмысления поэтами дворянского статуса явилась поэма А. Пушкина «Руслан и Людмила» (1820), ставшая вторым после Державина «ответом» Екатерине II. В нем развертывается именно волшебно-сказочное повествование, рожденное свободной фантазией автора-дворянина, а сама Екатерина из адресата превращается в музу и героиню. Подходящим местом для обитания Людмилы, созвучным ее красоте, оказывается сад Черномора:

... В саду. Пленительный предел:

Прекраснее садов Армиды

И тех, которыми владел

Царь Соломон иль князь Тавриды [10, с. 48].

Первоначально идея волшебного сада принадлежала Екатерине, осуществившей ее совместно со строительством дома для царского уединения: «Стоило человеку переступить порог Эрмитажа, как он попадал в иной, непривычный мир, в царство прекрасного: картин, книг, скульптуры, музыки и пения, дружества, равенства и доброты. <.> Здесь, среди произведений искусства, посетитель должен был стать другим - раскрепощенным, веселым,

естественным, как птицы, певшие на все голоса под стеклянным куполом Зимнего сада» [11, с. 365]. Таким же сказочным выглядел сад в Тавриде Потемкина во время посещения его Екатериной:

Пред нею зыблются,

Великолепные дубровы;

Аллеи пальм и лес лавровый,

И благовонных миртов ряд,

И кедров гордые вершины. [10, с. 49].

Но в памяти горожан остался сад Таврического дворца во время маскарада, устроенного Потемкиным в честь взятия Измаила в апреле 1791 г.: «...сад этот был чудом роскоши и искусства, и в шесть раз больше эрмитажного; тут был зеленый дерновый скат, густо обсаженный цветущими померанцами, душистыми жасминами, розами; в кустарниках виднелись гнезда соловьев и других птиц, оглашавших сад пением. Между кустами были расставлены невидимые для гуляющих курильницы и бил фонтан из лавандовой воды» [12, с. 312]. Ср. у Пушкина:

Пригорки, рощи и долины Весны огнем оживлены;

С прохладой вьется ветер Майский Средь очарованных полей;

И свищет соловей Китайский Во мраке трепетных ветвей Летят алмазные фонтаны С веселым шумом к облакам... [10, с. 49].

Как и в «Сказке о царевиче Хлоре», открытое морализаторство в «Руслане и Людмиле» заменяется тайным посвящением. Подвергаются осмеянию все «заповеди», кроме одной - идти прямой дорогой. Именно к этому Фелица призывает Хлора - выбирать прямую дорогу, избегая лени и веселия. Ср. в рассказе Финна, мудрого наставника Руслана:

С надеждой, верою веселой Иди на все - не унывай!

Вперед! Мечем и грудью смелой

Свой путь на полночь пробивай! [10, с. 18].

В то же время жизненный путь Финна, как и Хлора, обнаруживает преимущество тихой жизни перед дерзновенной героикой. Он не достигает счастья ни в одном из статусов, которых добивается: воина, чернокнижника, монаха. Только на закате своей жизни он понимает превосходство пастушеского бытия перед гордыми устремлениями за бесплодной мечтой.

Черты Лентяги отчетливо проступают в образе Фарлафа:

Все утро сладко продремав,

Укрывшись от лучей полдневных,

У ручейка, наедине,

Для подкрепленья сил душевных,

Обедал в мирной тишине [10, с. 36].

Нелюбовь Екатерины к масонам, к мистике в целом и вообще ко всему, не поддающемуся здравому рассудку, частично отражена в образе колдуньи Наины (явно восходящей к сказке Вольтера «Что нравится дамам» - одного из жанровых источников «Сказки о царевиче Хлоре»):

И мрачно ведьма повторила:

«Погибнет он! Погибнет он!»

Потом три раза прошипела,

Три раза топнула ногой,

И черным змием улетела [10, с. 64].

Близость поэмы «Руслан и Людмила» сюжетике «Сказки о царевиче Хлоре» обусловливает преемство позиции Пушкина от автора «Фелицы». Так, в образе Людмилы Пушкин пользуется теми приемами, которые он слышит в державинском ответе на «Сказку о царевиче Хлоре». Героиня выступает портретом реальной подруги, очаровательной именно своими слабостями, и в то же время музой легкой поэзии, выражающей это чувство. Это читается даже в эпизоде внезапно овладевшего героиней отчаяния, толкающего на самоубийство:

Она подходит - и в слезах На воды шумные взглянула,

Ударила, рыдая, в грудь,

В волнах решилась утонуть -Однако в воды не прыгнула И далее продолжала путь [10, с. 51].

И в случае с минутным желанием отказаться принимать пищу автор радуется природному благоразумию Людмилы, не позволяющему впасть в аскетизм и не внимать естественным желаниям:

Не стану есть, не буду слушать,

Умру среди твоих садов! -Подумала - и стала кушать [10, с. 51].

В этой победе природы над человеческим упрямством и ложным героизмом слышится гимн просветительству и екатерининскому правлению.

Людмила «божественна» именно своим человеческим, женским «несовершенством» - именно такой «рокайльный смысл» имеет ее уподобление Венере. Она любопытна (благодаря чему находит дверь в волшебный сад), умеет визжать (и этим отпугивает Черномора), вертится перед зеркалом (в результате чего узнает секрет волшебной шапки). На протяжении поэмы она «проливала слезы», «томилась грустью и зевотой», «дремала», плескалась и брызгалась в водопаде, и ей было ясно, что «рядиться никогда не лень» [10, с. 66]. И именно своими проказами она морочит злодея:

Без шапки вдруг она являлась,

И кликала: сюда! сюда!

И все бросались к ней толпою;

Но в сторону - незрима вдруг -Она неслышною стопою От хищных убегала рук [10, с. 94].

Все эти шалости, забавы, слабости с подачи Державина в «Фелице» лишь подчеркивали цветение жизни, радость человеческого существования, умение умилять даже при самых невероятных жизненных перипетиях.

«Мадригальное» отношение Державина к Екатерине-Фелице («владычице души») - программно в обращении к читательницам поэмы Пушкина -подругам и музам автора:

Для вас, души моей Царицы,

Красавицы, для вас одних

Времен минувших небылицы,

В часы досугов золотых,

Под шепот старины болтливой,

Рукою верной я писал [10, с. 5].

«Небылицы» прямо указывают на литературную стратегию Екатерины II ее «небрежное» отношение к писательству, которому она отводит роль домашнего досуга и удовольствия («как летом вкусный лимонад»). Таким «лимонадом» для Екатерины видит и Державин свою «Фелицу». Такова в конченом счете и цель «Руслана и Людмилы» для Пушкина:

Примите ж вы мой труд игривый!

Ничьих не требуя похвал,

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви Посмотрит, может быть, украдкой На песни грешные мои [10, с. 5].

Преемственность «Хлору» и «Фелице» как бы расширяет тематику лирических отступлений в «Руслане и Людмиле». Они прославляют основы дворянского вольного бытия, что было главной темой рассказа Державина-«мурзы» Екатерине-Фелице и его хвалы ей. Прежде всего это мотив наслаждений как ключевого содержания свободной жизни дворянина. Последнее сводится к получению наслаждения от жизни:

. Вы слышите ль влюбленный шепот И поцелуев сладкий звук,

И прерывающийся ропот Последней робости?... Супруг Восторги чувствует заране;

И вот они настали. [10, с. 12].

Это ведет к воспеванию молодости как самой яркой поры человеческой жизни, когда счастье осознается в ежедневных и будничных делах. А те, в свою очередь, выступают проявлением абсолютно свободного, независимого и детски беспечного бытия. Это состояние контрастирует с «надуманными» страхами и тревогами, ограничивающими человеческий размах:

О люди, странные созданья!

Меж тем, как тяжкие страданья Тревожат, убивают вас,

Обеда лишь наступит час -И вмиг вам жалобно доносит Пустой желудок о себе,

И им заняться тайно просит [10, с. 50].

Отступления в «Руслане и Людмиле» воспевают общение свободных и равных людей - главный атрибут дворянского быта, запечатленный в дружеском послании. О своей сибаритской жизни дворянин должен рассказать другу, родственному ему и по образу жизни, и по духу. Именно в русле таких «задушевных» признаний звучит шутливая благодарность судьбе за то, что среди его соперников в любовных авантюрах не так много волшебников:

Я каждый день, возстав от сна,

Благодарю сердечно Бога За то, что в наши времена Волшебников не так уж много [10, с. 83].

Гимн счастливой беспечности переходит в демонстрацию им неограниченных творческих возможностей. Значительную роль в этой демонстрации играет введение в третью часть поэмы. Автор провозглашает себя поэтом и обращается к читателю, критику и деве - трем составляющим писательского быта - по поводу своих стихов:

Напрасно вы в тени таились Для мирных, счастливых друзей,

Стихи мои! Вы не сокрылись От гневных зависти очей.

Уж бледный критик, ей в услугу,

Вопрос мне сделал роковой:

Зачем Русланову подругу,

Как бы на смех ее супругу,

Зову и девой и княжной? [10, с. 61].

Главным источником повествования в поэме Пушкина становится именно фантазия и мечта. Чем больше в поэме вымысла, тем свободнее и счастливее чувствует себя автор, демонстрируя всем мощь своего таланта и писательского дара. Поэтому Пушкин и стремится превратить свою фантазию в сказку, которая перерастает в поэму с посвящением и эпилогом, подобно роману:

Слилися речи в шум невнятный;

Жужжит гостей веселый круг;

Но вдруг раздался глас приятный И звонких гуслей беглый звук;

Все смолкли, слушают Баяна:

И славит сладостный певец Людмилу-прелесть и Руслана И Лелем свитый им венец [10, с. 10].

Фактически Пушкин реализует в «Руслане и Людмиле» главный завет Екатерины II - свободу ради творчества и творчество как воплощение свободы. Поэт равен богам и царям, «поэтически» творя мир в соавторстве с ними.

На преемственность пушкинской поэмы жанру дружеского послания уже указывалось Б. В. Томашевским [13]. Послания достаточно демонстративны: это и обращение к В. А. Жуковскому, и обыгрывание образов Розы и Горы, ставших центральными моментами и в «Руслане и Людмиле» и в ряде дружеских посланий конца XVIII - первой четверти XIX вв., а также являющимися сюжетообразующими в «Сказке о царевиче Хлоре».

Таким образом, просветительский абсолютизм Екатерины II способствовал пробуждению личностного начала, заключающегося в осознании дворянами процесса творения мира. В отличие от героического эпоса, Екатерина рассказывала не о гибели мира, а о достижении личностью счастья. Став практическим руководством дворянам в достижении счастья путем осмысления личностного статуса, сказки показывали, как этого можно добиться литературными средствами.

Список литературы

1. Екатерина II. Сказка о царевиче Хлоре / Екатерина II. - СПб. : Академия наук, 1782. - 22 с.

2. Грот, Я. К. Екатерина II в переписке с Гримом / Я. К. Грот // Сборник отделения русского языка и словесности императорской Академии Наук / Я. К. Грот. -СПб. : Тип. Имп. АН, 1879. - № 1. - 130 с.

3. Державин, Г. Р. Сочинения: Стихотворения; Записки; Письма /

Г. Р. Державин. - Л. : Художественная литература, 1987. - 503 с.

4. Поэты 1790-х - 1810-х годов. - Л. : Советский писатель, 1971. - 911 с.

5. Пушкин, А. С. Полное собрание сочинений : в 16 т. / А. С. Пушкин. - М. ; Л. :

Изд-во АН СССР, 1937. - Т. 1. - 531 с.

6. Крылов, И. А. Басни, проза, пьесы, стихи / И. А. Крылов. - Л. : Лениздат, 1970. - 415 с.

7. Карамзин, Н. М. Избранные сочинения : в 2 т. / Н. М. Карамзин. - М. : Художественная литература, 1964. - Т. 2. - 592 с.

8. Вяземский, П. А. Стихотворения / П. А. Вяземский. - Л. : Советский писатель, 1986. - 544 с.

9. Батюшков, К. Н. Полное собрание стихотворений / К. Н. Батюшков. - М. ; Л. : Советский писатель, 1964. - 353 с.

10. Пушкин, А. С. Руслан и Людмила. Поэма в шести песнях / А. С. Пушкин. -СПб. : Тип. Н. Греча, 1820. - 142 с.

11. Анисимов, Е. В. Императорская Россия / Е. В. Анисимов. - СПб. : Питер, 2008. - 640 с.

12. Пыляев, М. И. Старый Петербург / М. И. Пыляев // Рассказы из былой жизни столицы / М. И. Пыляев. - М. : СП «ИКПА», 1990. - 496 с.

13. Томашевский, Б. В. Пушкин : в 2 кн. / Б. В. Томашевский. - М. ; Л. : Изд-во АН СССР, 1956-1961. - Кн. 1. 1813-1824. - 743 с.

Акимова Татьяна Ивановна

кандидат филологических наук, доцент, кафедра русской и зарубежной литературы, Мордовский государственный университет (г. Саранск)

Akimova Tatyana Ivanovna Candidate of philological sciences, associate professor, sub-department of Russian and foreign literature, Mordovia State University (Saransk)

E-mail: akimova_ti@mail.ru

УДК 821.161.1-155 Акимова, Т. И.

«Ответ» свободных дворян Екатерине II в жанрах дружеского послания и сказочной поэмы конца XVIII - первой четверти XIX вв. /

Т. И. Акимова // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. - 2011. - № 1 (17). - С. 78-88.