© Р.В. Мерзляков, 2006

«ИГРОВАЯ ПУБЛИЦИСТИКА» МАКСИМА СОКОЛОВА И ИСКУССТВО ЭЛИТАРИЗАЦИИ САТИРЫ

Р.В. Мерзляков

В 2003 г. вышел третий том сочинений журналиста Максима Соколова. Он продолжил серию «Очерков новейшей истории». Соколов объединил свои газетные публикации последних лет в разные тематические разделы. Получилась своеобразная летопись наших дней. Публицист выполнял здесь свою функцию, даже скажем громче - миссию историка современности. Подобная роль уже привычна для многих колумни-стов-аналитиков: в произведениях периодической печати часто отображаются актуальные события сего дня и их оценки.

Но последняя на данный момент книга М.Ю. Соколова открывалась драматургическим опусом «Чуден Рейн при тихой погоде». По сути дела, это статья в диалогах. Подобные образцы мы в изобилии встречаем в истории человеческой мысли: труды Платона, Галилея, Белинского, В. Соловьева и т. д. В обращении к такой форме в очередной раз проявляется ориентация автора на традиции. Однако для начала XXI в. статья-пьеса - явление нетипичное. Это крайне редкий гость в системе журналистских жанров. Мы даже возьмемся утверждать, что в этом наблюдается выход за пределы жанровой модели современной прессы.

А. Пумпянский как-то высказал сомнения касательно того, что Соколов «числит себя в скромных пределах российской журналистики». Соколов сам сказал следующее: «Автор в журналистике, который вам наиболее интересен? Если автор интересен, он, наверное, уже не совсем в журналистике»1. Обращение к беллетризированным формам есть воплощенное стремление во вне. Публицист уходит в литературу. Он создает художественные образы, каждый из которых имеет довольно индивидуальный облик. Перечислим действующие лица: Патриот, Бюрократ, Демократ, Постмодернист, Провинциал, Купец и выражающий позицию автора Собеседник. Конечно, в произведении нет драматического

сюжета, конфликта. Нам предложены интеллектуальные прения по различным вопросам. Автор вступает в диалог со своими оппонентами; при этом игра ведется на его поле и правила игры определены им самим.

Небольшая группа россиян на берегу Рейна ведет беседы о национальной идеологии. Диалоги ведутся с «взаимоуважительной любезностью». В предисловии такой феномен автор объясняет «дивным благорасположением воздухов, гигиеническим действием рейнвейна»2 и т. п.

Рассмотрим теперь черты, формирующие типические образы спорящих. Патриот представляет собой левый лагерь. Он твердит о погублении России Западом, язвит по поводу «еврейского вопроса». Его отличает резко критическое отношение к современной российской действительности [«были Третьим Римом, стали вторым Содомом и Гоморрой» (с. 30)]. В то же время он активно отстаивает идею русской самобытности. Получается достаточно любопытный смешанный тип. Патриот отстаивает позиции, близкие славянофильству, и разделяет абсолютно противоположные им социалистические воззрения. Коммунистические идеалы, в то же время, предполагают интернационализм. Патриот же скорее изоляционист эпохи «железного занавеса». В этом просматривается специфика восприятия М.Ю. Соколовым российского коммунистического движения. Левая идеология представляется ему как некая русская вера, которая по сути таковой, конечно, не является, но воспринимается значительной частью общества именно так. Не случайна и отсылка к Третьему Риму. Концепция Филофея тоже не столько ставила Россию в один ряд с империями минувшего, сколько противопоставляла ее особый статус в отношении остального мира. Видение в социализме чуть ли не исконно русского есть рудимент противосто-

яния идеологий «холодной войны», когда западному капитализму был ответом «наш» социализм. На эту тему в свое время удачно сострил Джордж Оруэлл: «В Европе коммунизм возник, дабы уничтожить капитализм, но уже через несколько лет выродился в орудие русской внешней политики».

Бюрократ представляет действующую власть. Он часть системы. Типизированный государственник, одинаково удаляющийся как от коммунистов, так и от прозападных либералов. Он предпочитает говорить о настоящем и об обозримом будущем и без особой страсти заглядывает в прошлое. Сложно сказать, есть ли у него комплекс исторической вины, ведь Бюрократ в свое время начинал как партийный функционер. Но он ерничает по поводу посыпания головы пеплом в память крушения Третьего Рима и говорит о своих покаянных коллегах, что «их комплекс вины есть двоякая мания величия». «Это даже не старец Филофей, это какой-то юнец Филократ, полагающий, что империи рушатся и возникают по манию руки мелкого клерка из идеологического института при ЦК КПСС» (с. 35). Иллюзий относительно сегодняшнего положения дел в стране у Бюрократа нет, он открыто признает имеющиеся трудности: «Итак: крайняя коррупция везде и всюду, откровенное сращивание властей с бандитами. Казнокрадство есть наиболее доходная форма предпринимательства. В силу вытекающей отсюда крайней неэффективности госаппарата те сферы, где государство обязано занимать монопольную (армия, полиция и правосудие) или по крайней мере достаточно существенную роль (наука, просвещение, социальное страхование), находятся в состоянии такого прогрессирующего убожества, которое a la longue угрожает самой будущности России как государства» (с. 37). Бюрократ далек от идеализации русского человека: «Если у вас есть охота на себе испытать мрачные и таинственные механизмы русофобии, пригласите к себе какого-нибудь Левшу сделать в квартире евроремонт. Уверяю вас, что через неделю вы достигнете такого уровня русофобии, что сами жидомасоны тридцать третьей степени посвящения поразятся вашей свирепости» (с. 45). Бюрократ вразумителен и ироничен. Особых претензий к нему со стороны Собеседника нам не удалось найти.

Демократ исповедует западные воззрения. Он вполне либерал и цель всех «подлинно демократических сил» видит так: «.. .преобразование России в государство, пользующееся уважением во всем мире, обеспечивающее всем своим гражданам достойное существование и уверенно лидирующее в XXI веке» (с. 66). Своей обращенностью в мировое цивилизованное пространство, которое локализовано с запада от России, Демократ является противовесом Патриоту. Это спор западника и славянофила. Увлеченность либеральной идеей придает Демократу смелости заявлять, что ему, вернее «им», известны пути вывода страны из кризиса. Он говорит о благах «открытого общества», модель которого видится ему идеальной. «Почему нельзя допустить, что открытое общество и есть выдающийся результат христианской цивилизации?» (с. 77)

На пререканиях этого трио и основывается политическая канва диалогов. Свои узоры туда вплетает и Собеседник, до образа которого мы еще дойдем. Остальные действующие лица менее активны. Их роль - комментировать позиции сторон со своих частных точек зрения. Используя современную сетевую лексику, выразимся так: Собеседник, Патриот, Бюрократ и Демократ - модераторы; а остальные добавляют сообщения и комментарии.

Постмодернист наиболее комический персонаж. Все его реплики произносятся серьезно. Но он реже всех говорит своим голосом. Обычно он вставляет самые разные цитаты, которые не всегда подходят по тональности, но относятся к теме ключевыми словами. Диалоговая логика Постмодерниста напоминает принцип действия поисковых систем в Intemet. «Это уж вы прямо в манере князь-папы Никиты Ивановича Зотова - «Староват я, сынок, для молоденькой, я все больше с б...» (с. 92). «Вы забыли еще, как кричали женщины: «Ура!» и в воздух лифчики бросали» (с. 93). Соколов сам довольно охотно пользуется интертекстуальным инструментарием: в его фельетонах и колонках мы найдем множество цитат, реминисценций, историко-литературных примеров и т. д. Возможно, здесь он иронизирует и над собой. Однако надо провести принципиальное различие между автором и его персонажем. Соколову, в отличие от Постмодерниста, есть, что сказать самому.

И он это делает постоянно. Соколов имеет твердую почву убеждений и ценностей под ногами. Хотя язвительность Постмодерниста все же изобличает в нем человека неравнодушного к происходящему. Иногда его ремарки вполне можно отнести и на авторский счет. «Согласно Вольтеру, великий человек приносит радость, и этого довольно, так что все звезды попсы обладают несомненным величием» (с. 94).

Если Постмодернист все понимает, но мало что его трогает, то Провинциал всему горячо внимает, но крайне мало что понимает. Он достаточно наивен в своих суждениях. Иногда он просит объяснить ему суть вопроса попонятнее. И вообще он гораздо охотнее задает вопросы, нежели стремится доказать свою точку зрения.

Купец воплощает собой тип новорусского предпринимателя, вышедшего из комсомольского руководства. Он за исконность русских традиций, памятуя о том, что ходит не только под Богом, но и под «братвой». Купец мало сведущ в тонкостях большой политики (и в коллоквиуме-то он принимает участие в значительной мере лишь потому, что на Лазурном Берегу от разгула новой русской элиты все уже устали, а здесь как-то поприличнее). Но его живого ума вполне хватает, чтобы обходить российское законодательство с целью собственного обогащения.

Теперь, когда определен круг общения, обратимся к фигуре Собеседника, стоящей в центре этого круга. Собеседник, будучи прекрасно осведомленным о прошлом России, все же предпочитает говорить о нынешнем дне. Он призывает оставить в покое старца Филофея и рухнувшую империю и обратиться к актуальным проблемам: «Предоставьте мертвым хоронить своих мертвецов - тем более, что наши советские мертвецы народ беспокойный, публицистически плодовитый и вполне способный обойтись без нашей помощи» (с. 36). Собеседник осуждающе относится к ура-патриотизму: «Советская атомная бомба как раз тем и отличается от американской или, допустим, французской, что уже скоро полвека, как обладает дополнительным, четвертым поражающим фактором - и притом чрезвычайно убойного действия. <...> Наряду с ударной волной, световым излучением и проникающей радиацией - чем

давно уже никого особо не удивишь - советское изделие в качестве четвертого фактора поддерживает в соотечественниках излучающую, всепроникающую и ударную веру в то, что коль скоро бомбу сделали, то нет <...> и ничего такого другого, чего не могли бы сделать и всех шапками закидать» (с. 41). Равно отрицательно он оценивает сегодняшнюю ситуацию в стране: «И советский, и американский урановые проекты начинались с одной высокотехнологичной базы, описанной еще лордом Резерфордом: вольтметр, стеклянная трубка, резинка, пара щепок и немного собственных слюней. Вы полагаете, что в смысле технологического фундамента и сегодня у России и Запада сходные стартовые условия?» (с. 42) Как и Бюрократ, он полагает, что для повышения личного благосостояния нужны усилия не только государства, но и всех граждан, хотя бы в области собственной бытовой культуры. Собеседник высмеивает попытки отождествления нынешних политиков с Гитлером и Сталиным, а существующего режима с тоталитарным государством из «1984» Дж. Оруэлла. Современный строй не идеален, но следует его улучшать, а не разваливать. «Обретается не Бог весть какая, но все же достаточно твердая точка опоры, ибо ни на безосновном хаосе, ни на возвышенном замысле ногу поставить, натурально, некуда» (с. 61).

Как видим, позиция Собеседника практически неотличима от той, что занимает Бюрократ. Значит ли это, что они тождественны? Ответить на этот вопрос мы предлагаем, прежде разобравшись с другим: зачем, собственно, автором введено лицо Собеседника? Итак, даны три основных, концентрированных точки зрения: коммунистическая (Патриот), либеральная (Демократ) и государственническая (Бюрократ). Казалось бы, Бюрократ сам прекрасно излагает свои взгляды при помощи автора, который не жалеет для этого персонажа самых веских аргументов. Но в разговор постоянно вмешивается некий Собеседник. Мы полагаем, что этот персонаж знаменует собой индивидуально-авторское мнение. Оно может совпадать с чужой точкой зрения. Но это именно совпадение. Соколов не потому симпатизирует нынешнему строю, что на его стороне власть, которую нужно благонамеренно любить. В своих симпатиях и антипатиях автор руководствуется личными воззрениями, кото-

рые он в состоянии подкрепить доказательствами. Поэтому можно вести речь и об обратном совпадении: государственного курса с не зависящими от него политическими предпочтениями М. Соколова-Собеседника. А примеры негативной оценки Соколовым правительственных действий несложно найти в его известинских колонках и фельетонах.

Композиция статьи-пьесы достаточно проста. Можно сказать, что она состоит из пяти актов, вернее, из пяти дней, которые все вместе сохраняют единство места. В каждом дне заявлена собственная тема обсуждения, которой беседующие придерживаются крайне вольно. Перечислим их:

1) «Глядение России на Запад и с ненавистью, и с любовью»;

2) «Глядение из прекрасного далека на Россию с унынием и любовью»;

3) «Наблюдение за культом Артемиды Ефесской»;

4) «Наблюдение над величием и падением Римской Империи»;

5) «Наблюдение за самостояньем человека и залогом величия его».

Смысл происходящего описывается в кратком авторском предисловии. В качестве постоянного элемента каждой части можно выделить «финальную песню». Решив, что на сегодня достаточно словопрений, собеседники всякий раз запевают какой-нибудь куплет. В первый день под впечатлением от немецкой природы они, чокаясь и выпивая, затягивают: «Lieb’ Vaterland, magst ruhig sein!» (с. 33) Второй день они «с душевным подъемом» завершают под:

Вот кто-то с горочки спустился:

Наверно, Зигфрид мой идет! (с. 64)

В следующий раз сходному видоизменению (с привнесением в текст, приписываемый легендарному Баяну, Артемиды Ефесской) подвергается старинная былина, исполняемая на два голоса:

Высота ль, высота поднебесная,

Глубота ль, глубота, окиян-море! (с. 91)

На четвертый день все «поют в манере германского хорового общества «Чингиз-хан»:

Roma, Roma, Roma, Roma,

Tra-la-la, la-la, la-la,

Roma, Roma, Roma, Roma,

Che bellissima citta!(c. 116)

Чинная беседа нарушается лишь в конце, когда разражается гроза. С дурными новостями появляются новые персонажи - представители немецкого Фонда Гансвурста во главе с Герром Профессором. «Все бегут в беспорядке. <...> Через некоторое время, потерявши по дороге Демократа, в беспорядке прибегают назад» (с. 136). И венчает все произведение действительно «венценосная» песня: все присутствующие хором поют «Боже, Царя храни!».

В. Г. Белинский однажды вывел такую характеристическую черту журналиста: он должен быть никем. То есть журналист должен собирать информацию, которой владеет кто-то, в этом разбирающийся. Сам работник СМИ -это форма, лишенная содержания. По крайней мере, в профессиональном отношении. Он ретранслирует чужие точки зрения. Здесь можно подобрать характеристику, данную А. Пушкиным переводчикам: «рабочая лошадь просвещения». Если же журналист становится кем-то (превращается в специалиста в какой-либо области), то он, полагает Белинский, перестает быть журналистом. Максим Соколов в этом отношении давно выбрался из «прокрустова ложа» журналистики. Широта кругозора, «уровень образованности данного автора избыточно превышает среднегазетный, что не может не сказаться как на богатстве словарного запаса, так и литературных, культурных, исторических и прочих аллюзий»3.

Стиль М. Соколова говорит о книжности его работ. Пристрастие журналиста к иноязычным выражениям подчеркивает то обстоятельство, что свою аудиторию Соколов видит среди интеллектуальной элиты. Причем, едва ли он предполагает, что большинство его читателей знают все те языки, выражения из которых Соколов без перевода привлекает в свои тексты (а это латынь, французский, английский, немецкий, старославянский и некоторые другие языки). Это своеобразная стилистическая маркировка, способствующая формированию «своей» аудитории. М. Соколов не стремится максимально расширить круг собственных читателей. Он посвящает свои труды «to a happy few» («немногим счастливым»). Латинизмы отпугивают неподготовленного читателя. Это

своеобразное испытание, пароль на входе в авторский мир Максима Соколова.

Ирина Роднянская так отозвалась о соколовских диалогах: «С чисто литературной точки зрения из затеи ничего особо выдающегося не получилось; лица, участвующие в этих, аж пяти, разговорах выказывают себя куда бледнее, чем находим у образца (Владимира Соловьева. - Р. М.) и продолжателей («На пиру богов» и «У стен Херсониса» Сергея Булгакова), говорят они - будь то хоть Купец (по-нынешнему, бизнесмен), хоть Постмодернист - единообразным, ностальгически стилизованным под старину слогом; мастер лаконичного фельетона и энергичного памфлета пасует перед безразмерным жанром, впадает в немотивированное многословие, теряет на полпути обсуждаемые темы...»4 Мы разделяем оценку критика в том, что касается речевой индивидуальности героев: реплики достаточно хороши, но все слишком явно вышли из-под пера Максима Соколова. Но для нас важно само обращение к литературной форме, какой бы неудачной она ни была. Принципиально тяготение автора к традиционным образцам, которое, будучи извлечено из серьезного забвения, приобретает непредумышленные черты новаторства.

«Наш журналист сравнил как-то свое регулярное занятие с работой уборщицы, которая ежедневно ликвидирует мусор и нечистоты, с унынием понимая, что завтра опять насвинячат. <...> Легче всего объявить Максима Соколова историческим романтиком, отдыхающим от трудов журнального золотаря в мире религиозно-философских грез с почтенной традицией»5. Но, утверждает И. Роднянская, ни о каком отдыхе речь не идет. Соколов продолжает быть «либеральным консерватором», «позитивным русским националистом» и «христианином-государственником» и отстаивать свои идеи и идеалы. И делает это, добавим уже от себя, посредством новых для себя средств выражения, что свидетельствует о творческом поиске и неудовлетворенности только газетным «конвейером».

К уже сказанному нам бы хотелось добавить один весьма важный момент, показывающий, что появление новых жанров в художественно-публицистической лаборатории Максима Соколова может быть в некоторой

степени обусловлено объективными причинами. То есть мы не подвергаем сомнению индивидуальные искания автора, которые, безусловно, первичны в творческом процессе, но хотим подметить определенную тенденцию.

На протяжении многих столетий сатира отличалась демократизмом и народностью. Это ее неотъемлемые качества. Она зародилась в народной смеховой культуре. В отличие от тонкой иронии, как, например, в романтизме, сатира стремится к социальному резонансу, к внелитературному эффекту. Сегодня главенствующее положение занял другой полюс комического: юмор (разного качества). Это проявляется как в его количественной представленности, отражающей спрос аудитории, так и в социальной роли. Даже в лучших своих образцах юмор являет собой незлобивое, дружелюбно-насмешливое отношение к действительности. Уточним, что здесь мы везде говорим об авторском - в противоположность народному - юморе. Юмор «политкорректен». (Исключение составляет так называемый черный юмор, но он избегает глубинных обобщений и не преступает грани зубоскальства по частному поводу.) Юмор -продукт массового потребления. Он сглаживает противоречия жизни. Карел Чапек указывал: «Юмор - продукт социальный; индивидуализм в лучшем случае способен на иро-нию»6. Это значит, что юмористическая шутка зарождается в коллективе и нацелена на понимание большинством.

Сатира сегодня утратила свою массовость. Ей практически не находится места на телеэкранах, в радиоэфире; и в печати она не может соперничать по частоте встречаемости даже с одним таким «легким» жанром, как анекдоты. Тем не менее, все это не означает смерти сатиры. На наш взгляд, произошло удивительное преображение этого комического явления. Она утратила свой демократический заряд и стала достоянием элит. Сегодня чаще можно встретить сатиру в фестивальном кинематографе, нежели в эстрадных номерах. Массовостью отличается только псевдосатира, употребляющаяся в связях с общественностью. Она не имеет целью исправление или хотя бы обличение общественных и индивидуальных пороков. Она нацелена на принижение человеческого достоинства, очер-

нение морального облика, деловой репутации средствами комического.

Элитарная сатира расположилась на обоих флангах политических сил. Назовем две виднейшие фигуры: либерал-«западник»

В. Шендерович и традиционалист-«славяно-фил» М. Соколов. Оба они зарекомендовали себя в журналистике. Только Шендерович - это все-таки писатель, предпринявший «хождение в народ» - приобщение к ремеслу журналистики. А Соколов, напротив, стремится уйти от ремесленничества, в котором он достиг больших высот, в область творчества.

Вместо выступлений прямым текстом Соколов и прежде постоянно устраивал «языковые игры», возводил сложные лексико-синтаксические конструкции - ширму, за которой автор прятал собственную позицию, отсекая от ее разумения ленивого читателя. Теперь же он еще более усложнил задачу понимания, введя несколько персонажей. Они отстаивают личные точки зрения. Автор (Собеседник) противопоставляет им свою. Стилистическое однообразие, выделяемое И. Роднянской в качестве недостатка (и с чисто художественной точки зрения она, несомненно, права), -возможно, непреднамеренно - становится существенным элементом все тех же «языко-

вых игр». Конечно, читатели, уже хорошо знакомые с соколовским творчеством и его мировоззренческими позициями, смогут разглядеть авторское лицо за маской Собеседника. Но сделать им это удастся все-таки не сразу, ибо узнаваемый стиль М. Соколова в данном случае подсказкой не будет. Наоборот, он пустит читающего по ложному следу.

Таким образом, мы считаем, что определенный уход М. Соколова в сторону литературности совпадает с общей тенденцией элитаризации сатиры.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Максим Соколов: «Я - беспартийный монархист» // Журналист. 2000. №2 10. С. 37.

2 Соколов М. Чуден Рейн при тихой погоде. Новые разыскания. М., 2003. С. 10. Далее при ссылке на этот источник в тексте указываются в скобках номера страниц.

3 Славникова О. Максим Соколов и его Мне-мозина // Новый мир. 2000. №2 6. С. 205.

4 Роднянская И. Двумя разговорами больше, или Удержи попробуй // Русский журнал. 29.03.04.

5 Там же.

6 Чапек К. 208 избранных страниц. М., 2001. С. 10.