© А.В. Млечко, Р.В. Мерзляков, 2009

ИГРОВАЯ ПОЭТИКА ПУБЛИЦИСТИКИ М. СОКОЛОВА:

ГРАНИЦЫ ЖАНРА

А.В. Млечко, Р.В. Мерзляков

В 2003 году вышел третий том сочинений журналиста М. Соколова, который продолжил серию «Очерков новейшей истории». М. Соколов объединил свои газетные публикации последних лет в разные тематические разделы и получилась своеобразная летопись наших дней. Публицист выполнял здесь свою функцию, даже скажем громче, миссию историка современности. Подобная роль уже привычна для многих колумнистов-аналитиков: в произведениях периодической печати часто отображаются актуальные события сего дня и их оценки.

Последняя на данный момент книга М. Соколова открывалась драматургическим опусом «Чуден Рейн при тихой погоде». По сути дела это статья в диалогах. Подобные образцы мы в изобилии встречаем в истории человеческой мысли: трудах Платона, Г. Галилея, В.Г. Белинского, В.С. Соловьева и т. д. В обращении к такой форме в очередной раз проявляется ориентация автора на традиции. Однако для начала XXI века статья-пьеса -явление нетипичное. Это крайне редкий гость в системе журналистских жанров. Мы даже возьмемся утверждать, что в этом наблюдается выход за пределы жанровой модели современной прессы.

Обращение к беллетризированным формам есть воплощенное стремление вовне. Публицист уходит в литературу. Он создает художественные образы, каждый из которых имеет довольно индивидуальный облик. Перечислим действующие лица: Патриот, Бюрократ, Демократ, Постмодернист, Провинциал, Купец и выражающий позицию автора Собеседник. Конечно, в произведении нет драматического сюжета, конфликта. Нам предложены интеллектуальные прения по различным вопросам. Автор вступает в диалог со своими оппонентами; при этом игра ведется на его поле и правила игры определены им самим.

Небольшая группа наших соотечественников на берегу Рейна ведет беседы о национальной идеологии. Диалоги ведутся с «взаи-моуважительной любезностью». В предисловии такой феномен автор объясняет «дивным благорасположением воздухов, гигиеническим действием рейнвейна» [4, с. 10] и т. п.

Рассмотрим теперь черты, формирующие типические образы спорящих. Патриот представляет собой левый лагерь. Он твердит о погублении России Западом, язвит по поводу «еврейского вопроса». Его отличает резко критическое отношение к современной российской действительности («были Третьим Римом, стали вторым Содомом и Гоморрой») [там же, с. 30]. В то же время он активно отстаивает идею русской самобытности. Получается достаточно любопытный смешанный тип. Патриот отстаивает позиции, близкие славянофильству, и разделяет абсолютно противоположные им социалистические воззрения. Коммунистические идеалы в то же время предполагают интернационализм. Патриот же, скорее, изоляционист эпохи «железного занавеса». В этом просматривается специфика восприятия М. Соколовым российского коммунистического движения. Левая идеология представляется ему как некая русская вера, которая по сути таковой, конечно, не является, но воспринимается значительной частью общества именно так. Не случайна и отсылка к Третьему Риму. Концепция Филофея тоже не столько ставила Россию в один ряд с империями минувшего, сколько противопоставляла ее особый статус в отношении остального мира. Видение в социализме чуть ли не исконно русского есть рудимент противостояния идеологий «холодной войны», когда западному капитализму был ответом «наш» социализм.

Бюрократ представляет действующую власть. Он часть системы. Типизированный

государственник, одинаково удаляющийся как от коммунистов, так и от прозападных либералов. Он предпочитает говорить о настоящем и об обозримом будущем и без особой страсти заглядывает в прошлое. Бюрократ в свое время начинал как партийный функционер. Комплекса исторической вины в нем не просматривается. Он ерничает по поводу посыпания головы пеплом в память крушения Третьего Рима и говорит о своих покаянных коллегах, что «их комплекс вины есть двоякая мания величия». «Это даже не старец Филофей, это какой-то юнец Филократ, полагающий, что империи рушатся и возникают по манию руки мелкого клерка из идеологического института при ЦК КПСС» [4, с. 35]. Бюрократ открыто признает имеющиеся в современной России трудности: «Итак: крайняя коррупция везде и всюду, откровенное сращивание властей с бандитами. Казнокрадство есть наиболее доходная форма предпринимательства. В силу вытекающей отсюда крайней неэффективности госаппарата те сферы, где государство обязано занимать монопольную (армия, полиция и правосудие) или по крайней мере достаточно существенную роль (наука, просвещение, социальное страхование), находятся в состоянии такого прогрессирующего убожества, которое a la longue угрожает самой будущности России как государства» [там же, с. 37]. Бюрократ далек от идеализации русского человека: «Если у вас есть охота на себе испытать мрачные и таинственные механизмы русофобии, пригласите к себе какого-нибудь Левшу сделать в квартире евроремонт. Уверяю вас, что через неделю вы достигнете такого уровня русофобии, что сами жидомасоны тридцать третьей степени посвящения поразятся вашей свирепости» [там же, с. 45]. Бюрократ вразумителен и ироничен. Особых претензий к нему со стороны Собеседника нам не удалось найти.

Демократ исповедует западные воззрения. Он вполне либерал, и цель всех «подлинно демократических сил» видит так: «...преобразование России в государство, пользующееся уважением во всем мире, обеспечивающее всем своим гражданам достойное существование и уверенно лидирующее в XXI веке» [там же, с. 66]. Своей обращенностью в мировое цивилизованное

пространство, которое локализовано с Запада от России, Демократ является противовесом Патриоту. Это сатирическая вариация спора западника и славянофила, которым даны новые, осовремененные имена. Увлеченность либеральной идеей придает Демократу смелости заявлять, что ему, вернее «им», известны пути вывода страны из кризиса. Он говорит о благах «открытого общества», модель которого видится ему идеальной: «Почему нельзя допустить, что открытое общество и есть выдающийся результат христианской цивилизации?» [там же, с. 77].

На пререканиях этого трио и основывается политическая канва диалогов. Реплики способствуют развитию сюжета. Свои узоры туда вплетает и Собеседник, до образа которого мы еще дойдем. Остальные действующие лица менее активны. Их роль - комментировать позиции сторон со своих частных точек зрения. Используя современную сетевую лексику, выразимся так: Собеседник, Патриот, Бюрократ и Демократ - модераторы, а остальные добавляют сообщения и комментарии.

Постмодернист - наиболее комический персонаж. Все его реплики произносятся серьезно, но он реже всех говорит своим голосом. Обычно он вставляет самые разные цитаты, которые не всегда подходят по тональности, но относятся к теме ключевыми словами. Диалоговая логика Постмодерниста напоминает принцип действия поисковых систем в Интернете. «Это уж вы прямо в манере князь-папы Никиты Ивановича Зотова -“Староват я, сынок, для молоденькой, я все больше с б...”» [там же, с. 92]. «Вы забыли еще, как кричали женщины: “Ура!” - и в воздух лифчики бросали» [там же, с. 93]. М. Соколов сам довольно охотно пользуется интертекстуальным инструментарием: в его фельетонах и колонках мы найдем множество цитат, реминисценций, историко-литературных примеров и т. д. Возможно, здесь он иронизирует и над собой. Однако надо провести принципиальное различие между автором и его персонажем. М. Соколову, в отличие от Постмодерниста, есть что сказать самому, и он это делает постоянно. М. Соколов имеет твердую почву убеждений и ценностей под ногами, хотя язвительность Постмодерниста все же изоб-

личает в нем человека, не равнодушного к происходящему. Иногда его ремарки вполне можно отнести и на авторский счет. «Согласно Вольтеру, великий человек приносит радость, и этого довольно, так что все звезды попсы обладают несомненным величием» [4, с. 94].

Если Постмодернист все понимает, но мало что его трогает, то Провинциал всему горячо внимает, но крайне мало что понимает. Он достаточно наивен в своих суждениях. Иногда он просит объяснить ему суть вопроса попонятнее. И вообще он гораздо охотнее задает вопросы, нежели стремится доказать свою точку зрения. Этот персонаж не только воплощает собой определенный общественный типаж, но и выполняет утилитарную функцию - помогает высказаться подробнее остальным участникам беседы.

Купец воплощает собой тип «новорусского» предпринимателя, вышедшего из комсомольского руководства. Он стоит за исконность русских традиций, памятуя о том, что ходит не только под богом, но и под «братвой». Купец мало сведущ в тонкостях большой политики (и в коллоквиуме-то он принимает участие в значительной мере лишь потому, что на Лазурном Берегу от разгула новой русской элиты все уже устали, а здесь как-то поприличнее). Но его живого ума вполне хватает, чтобы обходить российское законодательство с целью собственного обогащения. Образ тоже вполне узнаваемый.

Теперь, когда определен круг общения, обратимся к фигуре Собеседника, стоящей в центре этого круга. Собеседник, будучи прекрасно осведомленным о прошлом России, предпочитает говорить о нынешнем дне. Он призывает оставить в покое старца Филофея и рухнувшую империю и обратиться к актуальным проблемам: «Предоставьте мертвым хоронить своих мертвецов - тем более, что наши советские мертвецы народ беспокойный, публицистически плодовитый и вполне способный обойтись без нашей помощи» [там же, с. 36]. Собеседник осуждающе относится к ура-патриотизму: «Советская атомная бомба как раз тем и отличается от американской или, допустим, французской, что уже скоро полвека, как обладает дополнительным, четвертым поражающим фактором - и притом чрезвычайно убойного действия. <.> Наряду с удар-

ной волной, световым излучением и проникающей радиацией - чем давно уже никого особо не удивишь - советское изделие в качестве четвертого фактора поддерживает в соотечественниках излучающую, всепроникающую и ударную веру в то, что коль скоро бомбу сделали, то нет <...> и ничего такого другого, чего не могли бы сделать и всех шапками закидать» [там же, с. 41]. Равно отрицательно он оценивает сегодняшнюю ситуацию в стране: «И советский, и американский урановые проекты начинались с одной высокотехнологичной базы, описанной еще лордом Резерфордом: вольтметр, стеклянная трубка, резинка, пара щепок и немного собственных слюней. Вы полагаете, что в смысле технологического фундамента и сегодня у России и Запада сходные стартовые условия?» [там же, с. 42]. Как и Бюрократ, он полагает, что для повышения личного благосостояния нужны усилия не только государства, но и всех граждан, хотя бы в области собственной бытовой культуры. Собеседник высмеивает попытки отождествления нынешних политиков с Гитлером и Сталиным, а существующего режима - с тоталитарным государством из романа «1984» Дж. Оруэлла. Далекий от идеала современный строй, по мысли этого персонажа, следует улучшать, а не разваливать: «Обретается не Бог весть какая, но все же достаточно твердая точка опоры, ибо ни на безосновном хаосе, ни на возвышенном замысле ногу поставить, натурально, некуда» [там же, с. 61].

Как видим, позиция Собеседника практически не отличима от той, что занимает Бюрократ. Значит ли это, что они тождественны? Ответить на этот вопрос мы предлагаем прежде разобравшись с другим: зачем, собственно, автором введено лицо Собеседника? Итак, даны три основных, концентрированных точки зрения: коммунистическая (Патриот), либеральная (Демократ) и государственни-ческая (Бюрократ). Казалось бы, Бюрократ сам прекрасно излагает свои взгляды при помощи автора, который не жалеет для этого персонажа самых веских аргументов. Но в разговор постоянно вмешивается некий Собеседник. Мы полагаем, что этот персонаж знаменует собой индивидуально-авторское мнение. Оно может совпадать с чужой точ-

кой зрения. Но это именно совпадение. М. Соколов не потому симпатизирует нынешнему строю, что на его стороне власть, которую нужно благонамеренно любить. В своих симпатиях и антипатиях автор руководствуется личными воззрениями, которые он в состоянии подкрепить доказательствами. Поэтому можно вести речь и об обратном совпадении -государственного курса с не зависящими от него политическими предпочтениями М. Соколова - Собеседника. А примеры негативной оценки Соколовым правительственных действий несложно найти в его известинских колонках и фельетонах.

Композиция статьи-пьесы достаточно проста. Она состоит из пяти актов, вернее, из пяти дней, которые все вместе сохраняют единство места. На каждый день заявлена собственная тема обсуждения, которой беседующие придерживаются крайне вольно. Перечислим их:

1) «Глядение России на Запад и с ненавистью, и с любовью»;

2) «Глядение из прекрасного далека на Россию с унынием и любовью»;

3) «Наблюдение за культом Артемиды Ефесской»;

4) «Наблюдение над величием и падением Римской Империи»;

5) «Наблюдение за самостояньем человека и залогом величия его».

Диалогам предшествует краткое предисловие автора, где он излагает суть происходящего. Это некая экспозиция.

В качестве постоянного элемента каждой части можно выделить «финальную песню». Решив, что на сегодня достаточно словопрений, собеседники всякий раз запевают какой-нибудь куплет. В первый день под впечатлением от немецкой природы они, чокаясь и выпивая, затягивают: «Lieb’ Vaterland, magst ruhig sein!» [4, с. 33]. Второй день они «с душевным подъемом» завершают под песню:

Вот кто-то с горочки спустился:

Наверно, Зигфрид мой идет! [там же, с. 64]

В следующий раз сходному видоизменению (с привнесением в приписываемый легендарному Баяну текст образа Артемиды Ефес-

ской) подвергается старинная былина, исполняемая на два голоса:

Высота ль, высота поднебесная,

Глубота ль, глубота, окиян-море! [там же, с. 91]

На четвертый день все герои «поют в манере германского хорового общества «Чингиз-хан»:

Roma, Roma, Roma, Roma,

Tra-la-la, la-la, la-la,

Roma, Roma, Roma, Roma,

Che bellissima citta! [там же, с. 116]

Чинная беседа нарушается лишь в конце, когда разражается гроза. С дурными новостями появляются новые персонажи - представители немецкого Фонда Гансвурста во главе с Герром Профессором. «Все бегут в беспорядке. <...> Через некоторое время, потерявши по дороге Демократа, в беспорядке прибегают назад» [там же, с. 136]. И венчает все произведение действительно «венценосная» песня: все присутствующие хором поют «Боже, Царя храни!». Так публицист все-таки указывает на то, что из всех собравшихся именно представитель либеральной идеологии ему наименее приятен.

В.Г. Белинский однажды вывел характеристическую черту журналиста (критик пользуется словом «литератор», но противопоставляет его поэту): «Что такое литератор? - Публицист, литературный фактор при публике, человек, который, не производя ничего прочного, безусловного, имеющего всегдашнюю цену, пишет много такого, что имеет цену современности; не научая, дает средства научаться; не восторгая, доставляет удовольствие. <.> Словом, литератор - всё, что вам угодно, и собственно ничего, потому что, ставши чем-нибудь, он делается или поэтом, или ученым в какой-нибудь сфере знания» [1, с. 533-534]. То есть журналист должен собирать информацию, которой владеет кто-то, в этом разбирающийся. Сам работник СМИ -это форма, лишенная содержания, по крайней мере, в профессиональном отношении. Он ретранслирует чужие точки зрения. Здесь можно подобрать характеристику, данную А. Пушкиным переводчикам: «почтовая лошадь просвещения». Если же журналист становится

кем-то (превращается в специалиста в какой-либо области), то он, полагает Белинский, перестает быть журналистом. М. Соколов в этом отношении давно выбрался из «прокрустова ложа» журналистики. Широта кругозора, «уровень образованности данного автора избыточно превышает среднегазетный, что не может не сказаться как на богатстве словарного запаса, так и литературных, культурных, исторических и прочих аллюзий» [2, с. 205], -отмечает критик О. Славникова.

Стиль М. Соколова говорит о книжности его работ. Пристрастие журналиста к иноязычным выражениям подчеркивает то обстоятельство, что свою аудиторию М. Соколов видит среди интеллектуальной элиты. Причем едва ли он предполагает, что большинство его читателей знают все те языки, выражения из которых М. Соколов без перевода привлекает в свои тексты (а это латынь, французский, английский, немецкий, старославянский и некоторые другие языки). Это своеобразная стилистическая маркировка, способствующая формированию «своей» аудитории. М. Соколов не стремится максимально расширить круг собственных читателей. Он посвящает свои труды «to a happy few» («немногим счастливым»). Латинизмы отпугивают неподготовленного читателя. Это своеобразное испытание, пароль на входе в авторский мир М. Соколова.

И. Роднянская так отозвалась о соколовских диалогах: «С чисто литературной точки зрения из затеи ничего особо выдающегося не получилось; лица, участвующие в этих, аж пяти, разговорах выказывают себя куда бледнее, чем находим у образца (Владимира Соловьева. - Р. М.) и продолжателей (“На пиру богов” и “У стен Херсониса” Сергея Булгакова), говорят они, будь то хоть Купец (по-нынешнему, бизнесмен), хоть Постмодернист, единообразным, ностальгически стилизованным под старину слогом; мастер лаконичного фельетона и энергичного памфлета пасует перед безразмерным жанром, впадает в немотивированное многословие, теряет на пол-пути обсуждаемые темы...» [3]. Мы разделяем оценку критика в том, что касается речевой индивидуальности героев: реплики достаточно хороши, но все слишком явно вышли из-под пера М. Соколова. Но для нас важ-

но само обращение к литературной форме, какой бы неудачной она ни была. Принципиально тяготение автора к традиционным образцам, которое, будучи извлечено из серьезного забвения, приобретает непредумышленные черты новаторства.

«Наш журналист сравнил как-то свое регулярное занятие с работой уборщицы, которая ежедневно ликвидирует мусор и нечистоты, с унынием понимая, что завтра опять насвинячат. <...> Легче всего объявить Максима Соколова историческим романтиком, отдыхающим от трудов журнального золотаря в мире религиозно-философских грез с почтенной традицией» [3]. Но, утверждает И. Роднянская, ни о каком отдыхе речь не идет. М. Соколов продолжает быть «либеральным консерватором», «позитивным русским националистом» и «христианином-государ-ственником» и отстаивать свои идеи и идеалы. И делает это, добавим уже от себя, посредством новых для себя средств выражения, что свидетельствует о творческом поиске и неудовлетворенности только газетным «конвейером».

К уже сказанному нам бы хотелось добавить один весьма важный момент, показывающий, что появление новых жанров в художественно-публицистической лаборатории М. Соколова может быть в некоторой степени обусловлено объективными причинами. То есть мы не подвергаем сомнению индивидуальные искания автора, которые, безусловно, первичны в творческом процессе, но хотим подметить определенную тенденцию.

На протяжении многих столетий сатира отличалась доступностью широким массам зрителей или читателей. Это ее неотъемлемые качества. Она зародилась в народной смеховой культуре. В отличие от тонкой иронии, как, например, в романтизме, сатира стремится к социальному резонансу, к внелитера-турному эффекту. Сегодня главенствующее положение занял другой полюс комического: юмор (разного качества). Это проявляется как в его количественной представленности, отражающей спрос аудитории, так и в социальной роли. Даже в лучших своих образцах юмор являет собой незлобивое, дружелюбнонасмешливое отношение к действительности. Уточним, что здесь мы везде говорим об ав-

торском - в противоположность народному -юморе. Юмор политкорректен. (Исключение составляет так называемый черный юмор, но он избегает глубинных обобщений и не преступает грани зубоскальства по частному поводу). Юмор - продукт массового потребления. Он сглаживает противоречия жизни.

Сатира сегодня утратила свою массовость. Ей практически не находится места на телеэкранах, в радиоэфире; и в печати она не может соперничать по частоте встречаемости даже с одним таким «легким» жанром, как анекдоты. Тем не менее все это не означает смерти сатиры. На наш взгляд, произошло удивительное преображение этого комического явления. Она утратила свой массовый заряд и стала достоянием элит. Сегодня чаще можно встретить сатиру в фестивальном кинематографе, нежели в эстрадных номерах. Массовостью отличается только псевдосатира, употребляющаяся в связях с общественностью. Она не имеет целью исправление или хотя бы обличение общественных и индивидуальных пороков. Она нацелена на принижение человеческого достоинства, очернение морального облика, деловой репутации средствами комического.

Вместо выступлений прямым текстом М. Соколов и прежде постоянно устраивал «языковые игры», возводил сложные лексико-синтаксические конструкции - ширму, за которой автор прятал собственную позицию, отсекая от ее

разумения ленивого читателя. Теперь же он еще более усложнил задачу понимания, введя несколько персонажей. Они отстаивают личные точки зрения. Автор (Собеседник) противопоставляет им свою. Стилистическое однообразие, выделяемое И. Роднянской в качестве недостатка (и с чисто художественной точки зрения она, несомненно, права), возможно, непреднамеренно, становится существенным элементом все тех же «языковых игр». Конечно, читатели, уже хорошо знакомые с соколовским творчеством и его мировоззренческими позициями, смогут разглядеть авторское лицо за маской Собеседника. Но сделать им это удастся все-таки не сразу, ибо узнаваемый стиль М. Соколова в данном случае подсказкой не будет. Наоборот, он пустит читающего по ложному следу.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Белинский, В. Г. Полн. собр. соч. В 13 т. Т. 2 / В. Г. Белинский. - М. : Наука, 1956. - 623 с.

2. Роднянская, И. Двумя разговорами больше, или Удержи попробуй / И. Роднянская // Русский журнал. 2004. 29 марта. - Режим доступа: www.old.russ.ru/culture/literature/20040329_rod.html.

3. Славникова, О. Максим Соколов и его Мне-мозина / О. Славникова // Новый мир. - 2000. - №9 6. -

С. 203-208.

4. Соколов, М. Чуден Рейн при тихой погоде / М. Соколов // Новые разыскания. - М. : Русская пирамида, 2003. - 544 с.