С.Б. Калашников, 2005

ЧИТАТЕЛЯМ СЕРЬЕЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (Рец. на сб.: Русская литература в XX веке: имена, проблемы, культурный диалог. Вып. 4, 5 / Рвд. Т.Л. Рыбальченко. — Томск: Изд-во Томского ун-та, 2002,2003)

С. Б. Калашников

История русской литературы XX века, как и история всякого художественного явления, имеет достаточно условную хронологию, поэтому говорить о подведении итогов в развитии отечественной словесности прошлого века явно преждевременно. Аспекты ее изучения далеко не исчерпаны, а некоторые ключевые проблемы либо еще не поставлены, либо только бегло обозначены. Исследователи русской литературы XX века по-прежнему стоят перед необходимостью построения общей типологии этого периода, выявления тех универсальных художественных доминант, которые и определяют специфику развития и функционирования художественных смыслов. Подобную задачу ставят перед собой авторы сборника Томского госунивер-ситета «Русская литература в XX веке: Имена, проблемы, культурный диалог». Статьи сборника посвящены осмыслению ключевых проблем в развитии русской литературы XX века. Они подготавливают материал для более универсальных типологических сравнений, поэтому авторы не ограничивают свое внимание исследованием межтекстовых связей, ставят задачу понять эстетику, мировосприятие и поэтику крупнейших русских писателей XX века. На протяжении нескольких лет тематические выпуски издания выходят в Томском государственном университете, год от года обозначая и охватывая все новые ракурсы и аспекты исследований: «Круг имен, проблем, аспектов анализа в сборнике, безусловно, неполон, несистемен, но цель авторов — постановка, а не решение проблемы» (вып. 5, с. 7).

Авторы сборника рассчитывают не столько на массового и случайного, сколько на вдумчивого и серьезного читателя. Этим, в частности, определяется общая проблематика каждого тематического выпуска ® в 2002 году состоялся уже четвертый вы-

пуск — «Судьба культуры и образы культуры в поэзии XX века», а в 2003 — пятый: «Гедонистическое мироощущение и гедонистическая этика в интерпретации русской литературы XX века».

Новая аксиологическая и дискурсивная ситуация исследований в современном литературоведении далека от благополучной и свидетельствует о филологической эклектике, о создании «текстов о текстах про тексты», мало отличаясь от пресловутой «гипертекстуальности постмодернистской литературы» и превращаясь в «бесконечный литературоведческий парафраз». И дело здесь не столько в академичности или эссеистич-ности стиля, сколько в качестве наблюдений и последовательности итоговых выводов. Забегая вперед, следует отметить, что опыт выстраивания сквозной культурной типологии русской литературы XX века авторам сборника вполне удался, хотя подобный подход и таит в себе опасность усредняющих обобщений. Авторов сборника, к очевидной выгоде читателя, удерживает от этого стремление не упростить представления о литературном процессе XX века, а продемонстрировать его неоднозначность и многослойную глубину.

Как это ни покажется странным, но успех задуманного предприятия в данном случае, как минимум наполовину, предопределен не исследовательским составом (безусловно, представительным) и даже не качеством художественного материала (в достоинстве которого почти не приходится сомневаться), сколько провинциализмом его участников. Причем провинциализмом отнюдь не в географическом, а в экзистенциально-фи-лософском смысле. Провинциализм, и русский в особенности, как правило, предопределяет повышенную культурную рефлексию, независимый отстраненный взгляд на изуча-

емый объект, отличается кардинальной постановкой вопросов. Академическая школа априори обязана «чтить традиции предков» любым способом, даже ценой собственной смерти оберегая их (вспомним хотя бы александрийскую школу филологов). «Тоска по мировой культуре» более ощутима не в метрополии, а на ее окраинах, причем имперс-кость следует истолковывать в том смысле, в каком ее понимал, например, И. Бродский: imperium Культуры есть единое цивилизованное пространство, организованное центростремительными тенденциями. Только при таком понимании литературного процесса можно говорить об иерархичности эстетических ценностей и доминантах художественного сознания определенного периода в истории словесности.

В этом отношении, безусловно, центральной статьей четвертого выпуска сборника «Судьба культуры и образы культуры в поэзии XX века», своеобразным редакторским credo следует считать публикацию доцента Томского государственного университета ТЛ. Рыбальченко «Азия как философский концепт в поэзии А. Ахматовой, А. Тарковского, И. Бродского». «В русской культуре, — отмечает автор, — географически и исторически Азия остается комплексом самых разных смыслов (социальных, культурных, религиозных, этических, философских), связанных как с познанием иной культуры, так и с самоидентификацией России, ее особой, пограничной или смешанной, духовной сущности. Азия в русской литературе не географическое, не этнографическое понятие, а концепт, образ-понятие, совмещающее комплекс значений: онтология, ментальность, культура, социальное устройство, генотип и пр.» (с. 89). Подобная установка придает статьям сборника методологическое единство. Исследовательский импульс приобретает отчетливо выраженный характер, и сами названия статей свидетельствуют об единонаправленности научных изысканий: «К семиотике орфического мифа в русской поэзии (И. Анненский, О. Мандельштам, А. Ахматова)» (А.А. Асоян, профессор Омского го-суниверситета), «Европейская ночь» В. Ходасевича: поэт в ситуации кризиса культуры» (А.С. Сваровская, доцент Томского госунивер-ситета), «Миф об Иннокентии Анненском в лирике акмеистов» (Н.В. Налегач, доцент Кемеровского госуниверситета), «Образвсадника в поэзии 1960 — начата 1970-х годов» (И.В. Ащеулова, доцент Кемеровского госуниверситета) (курсив наш. — С. К.).

Все перечисленные статьи так или иначе связаны с проблемой мифологизма, с мифом как сущностью, структурирующей художественное пространство и время произведений, явлением, в котором проявляется некая метафизическая первооснова бытия. Обыгрывание мифа становится своеобразной культурной парадигмой русской поэзии XX века, качественно перераспределяет ведущие образы и мотивы не только в масштабе индивидуальных поэтических систем, но и в рамках всей традиции в целом. Причем предложенные материалы действительно обеспечивают культурный диалог — и обнажая механизмы взаимодействия различных мифологических парадигм, и вовлекая читателя в равноправную дискуссию. Скажем, статья Н.В. Налегач предлагает и согласиться с выводом автора, и возразить ему. Так, например, помимо Н. Гумилева и А. Ахматовой, с одной стороны, и А.С. Пушкина — с другой, у царскосельского мифа русской поэзии были еще два «соучредителя» — В.А. Жуковский и О. Мандельштам, между которыми находится фигура все того же И. Анненского. Если Пушкин сакрализует пространство Царского Села, то Жуковский мифологизирует образ поэзии и царственной птицы, ее воплощающей, — лебедя. Благодаря последнему стихотворению Жуковского устанавливается прочная ассоциативная связь с Державинским «Лебедем» и лебедем Горация. Он фокусирует в единый пучок линии предшественников, объединяя тему поэзии и прощальной песни с идеей места и создавая тем самым культурное пространство нового мифа. Для поэтов серебряного века живым воплощением этого мифа и становится И. Анненский, реализовавший в своем творчестве и идею пространства Царского Села, и идею его поэтической наполненности. Причем миф этот поддерживается в большей степени не «учениками» Анненского — Гумилевым и Ахматовой, которые были лично с ним знакомы, но поэтами, которые восприняли этот миф «на веру» — Г. Ивановым и О. Мандельштамом. Несостоявшееся личное знакомство устанавливает своеобразную дистанцию между реальным фактом и его интерпретацией. Образовавшаяся лакуна заполняется легендарными преданиями с «привкусом» метафизики. Так, например, образ И. Анненского в «Петербургских зимах» Г. Иванова вообще не представлен, но иллюзия его присутствия почти достоверна, если не сказать стереоско-пична: ночная поездка акмеистов в Царское

134

С Б. Калашников. Читателям серьезной литературы

Село превращается в своеобразное путешествие за Ахерон или на берега Леты в поисках «возлюбленной тени». О ней-то как раз и упоминает О. Мандельштам в стихотворении 1921 года «Музыка на вокзале»:

И я вхожу в стеклянный лес вокзала, Скрипичный строй в смятеньи и слезах. Ночного хора дикое начало И запах роз в гниющих парниках -Где под стеклянным небом ночевала Родная тень в кочующих толпах...2

Кстати заметить, имеется в виду не Царскосельский вокзал, а вокзал в Павловске, где, по преданию, и похоронен И. Анненский. Мифологическое кольцо в стихотворении О. Мандельштама смыкается едва ли не над могилой «последнего поэта», увозимого метафизическим поездом «на звучный пир в элизиум туманный». Частью этого мифа, связанного пока еще не с образом поэзии, а с образом пространства, становится раннее стихотворение «Царское Село», причем допущенные фактические неточности еще более сак-рализуют это пространство, чем достоверные его описания: никогда в Царском не кварти-ровались уланы. С этого мифологического допущения и начинается стихотворение, переходящее в условно-символический и даже метафизический план.

Такой механизм культурного взаимодействия со всей очевидностью обнажает открытость русской поэзии «чуждым» мифологическим и онтологическим системам, демонстрирует ее способность к ассимиляции различных культурных парадигм и, наконец, проясняет способы ее самоидентификации в мировой культуре, обеспечивая преемственность и своеобразную «архивацию» универсальных ценностей.

Подобную цель — вскрытие неявных механизмов культурного взаимодействия — преследует и пятый выпуск: «Гедонистическое мироощущение и гедонистическая этика в интерпретации русской литературы XX века». Авторы сборника убедительно доказывают, что проблема гедонизма в русской литературе является одной из ключевых и предопределяет собой развитие как художественных течений, так и индивидуально-авторских эстетических систем. Выразительным моментом в организации сборника является редакторское предисловие, определяющее с первых страниц общую концептуальную направленность научно-исследовательских материалов. Т.Л. Рыбальченко отмечает: «Обсуждение

разных аспектов гедонизма, актуализировавшихся в литературе XX века, — задача авторов сборника. Во-первых, возможны разные подходы к проблеме гедонизма: философский (проблема естественных источников удовольствия как критериев онтологического чувства индивида), психологический (место чувства удовольствия в структуре сознания личности), этический (проблема счастья как критерия отношений членов общества), историко-культурный (трансформация античного гедонизма в культуре, соотношение с близкими категориями других культур) и т. д. Во-вторых, обращаясь к литературе XX века, можно исследовать отражение гедонистических идеалов и идей, возникших в общественном сознании XX века, и постановку, обсуждение художниками XX века гедонистической философии, косвенный диалог с самой гедонистической философией» (с. 6). Однако не следует рассматривать проблему гедонизма как феномен русской литературы исключительно XX века. Тема жизненных наслаждений, как в их телесном, так и духовном проявлении, является едва ли не ключевой и для «золотого века» русской литературы: анакреонтика Батюшкова и Пушкина, телесно-духовный гедонизм Гоголя и Гончарова, христианский аскетический гедонизм Достоевского, этика самоуничтожения в поэзии Тютчева, специфическое понимание наслаждения в демократической традиции. Сама возможность двунаправленного рассмотрения гедонизма (в преемственной связи с литературой предшествующих эпох и взаимодействии с литературой постмодернизма) свидетельствует о том, что авторам сборника удалось выявить один из центральных механизмов функционирования смыслового поля всей русской литературы. Причем рассмотрение данной проблемы оказывается возможно опять-таки благодаря привлечению библейско-древ-негреческо-мифологического дискурса, что косвенным образом подтверждает универсальную тенденцию всей литературы XX века (как русской, так и зарубежной) к мифологизации, к свертыванию художественных смыслов в «плотное вещество мифа». Статьи сборника охватывают, таким образом, обширный литературный материал: от философии гедонизма в творчестве Вячеслава Иванова до современного восприятия интеллектуально-телесного наслаждения в традиции постмодернизма, в частности, поэзии Т. Кибирова.

Безусловно, сочетание исследовательской точности и теоретической смелости рано

или поздно, но приведет коллектив авторов к необходимости рубрикации разделов и большей композиционной стройности, обусловленной не только хронологической последовательностью материала, но и концептуальным его анализом: сначала вводные статьи обобщающего теоретико-методологического содержания, а затем работы, посвященные частным аспектам рассматриваемой проблемы. Неплохо было бы, конечно, анонсировать предполагаемые темы очередных выпусков, привлекая все более широкий круг авторов и единомышленников. Однако уже сам факт продолжительного (пять лет) и продук-

тивного существования сборника становится явлением не просто отрадным, но и значимым для всех истинных любителей русской литературы.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Второй выпуск сборника, посвященный

В.В. Набокову («В. Набоков в контексте русской литературы XX века»), рецензировался в нашем «Вестнике» в 2001 году (см.: Млечко А.В. Набоков сегодня (опыт критического обзора) // Вестник ВолГУ. Сер. 8, Литературоведение. Журналистика. Вып. 1.2001. С. 86—87).

2 Мандельштам О.Э. Сочинения. Т.1: Стихотворения. М.: Худож. лит., 1990. С. 139.

136

С. Б. Калашников. Читателям серьезной литературы