ИЗВЕСТИЯ

ПЕНЗЕНСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА имени В. Г. БЕЛИНСКОГО ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ № 23 2011

IZVESTIA

PENZENSKOGO GOSUDARSTVENNOGO PEDAGOGICHESKOGO UNIVERSITETA imeni V. G. BELINSKOGO HUMANITIES № 23 2011

УДК 8-3

БИБЛЕЙСКИЕ МОТИВЫ В РУССКОЙ ПРОЗЕ 1960 1980-х ГОДОВ

© Т. н. КОЗИНА

Пензенский государственный педагогический университет им. В. Г. Белинского, кафедра русского языка и методики его преподавания в начальных классах e-mail: T.N.Cozina@yandex.ru

Козина Т. Н. - Библейские мотивы в русской прозе 1960-1980-х годов // Известия ПГПУ им. В. Г. Белинского.

2011. № 23. С. 169-174. - На материале художественных произведений прозаиков 1960-1980-х годов рассматривается тема, актуальная в современном литературоведении. Выявление библейских мотивов в развитии основной сюжетной линии исследуемых текстов способствует более глубокому пониманию развития характеров героев, а также идейного замысла произведений.

Ключевые слова: прозаическое произведение, библейский мотив, идейный замысел.

Kozina T. N. - The biblical motives in Russian prose of 1960-1980 // Izv. Penz. gos. pedagog. univ. im.i V. G. Be-linskogo. 2011. № 23. P. 169-174. - According to material of prose-writer’s works of 1960-1980 thither actual problem in modern literary criticisms considered. Showing the bible motives in evolvement of the basic plot of studded texts promotes more understanding development of nevus’s characters and an ideological conception of works.

Key words: a prose work, a bible motive, an ideological conception.

Слово «мотив» (нем. Motive, франц. Motif, от лат. moveo - двигаю) является термином некоторых научных дисциплин (психологии, языкознания, литературоведения), а также искусства (музыки).

В литературоведении существует несколько теорий мотива, которые не всегда между собой согласуются. Они представлены в работе И. В. Силантьева «Теория мотива в отечественном литературоведении и фольклористике». Нет и единого ведущего определения данного литературоведческого термина.

Начало изучению природы мотива было положено в «Исторической поэтике» А. Н. Веселовского. Определение он дает в первой главе незавершенной «Поэтики сюжетов» (1897-1903): «Под мотивом я разумею простейшую повествовательную единицу, образно ответившую на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения» [2].

А. Н. Веселовский приводит примеры мотивов, используя жанры мифа и сказки. Он считает мотивы общим достоянием искусства.

Исследователь высказывает предположение об исторической повторяемости исследуемой категории: «... не ограничено ли поэтическое творчество известными определенными формулами, устойчивыми мотивами, которые одно поколение приняло от предыдущего, а это от третьего, которых первообразы мы неизбежно встретим в эпической старине. Каждая новая поэтическая эпоха не работает ли над исстари завещанными образами . позволяя себе лишь новые

комбинации старых и только наполняя их ... новым пониманием жизни ...?» [2].

По мнению А. Н. Веселовского, писатель мыслит мотивами. Каждый мотив имеет определенный набор значений, который заложен в нем генетически или проявился в процессе исторического развития. Мотивы существуют «где-то в глухой темной области ... сознания», но наступает такой момент в творчестве писателя, когда они поражают его «как непонятное откровение, как новизна и вместе старина» [2]. Ученый констатирует, что сам автор, порой, не в состоянии определить сущность подобного психического акта.

Мотив как единица сюжета связан по содержанию и по своей функции с другими его элементами. Под сюжетом А. н. Веселовским понимается «тема, в которой снуются разные положения - мотивы» [2]. Он описывает образование комплекса мотивов: «Простейший род мотива может быть выражен формулой а + Ь: злая старуха не любит красавицу — и задает ей опасную для жизни задачу. каждая часть формулы способна видоизмениться, особенно подлежит приращению Ь; задач может быть две, три (любимое народное число) и более; по пути богатыря будет встреча, но их может быть и несколько. Так мотив вырастал в сюжет» [2].

Современный теоретик литературы Н. Д. Та-марченко видит двойственность позиции ученого. Признать последовательность мотивов, составляющих сюжет, необходимой, обязательно повторяющейся для

А. Н. Веселовского «означало бы уничтожить принципиальное различие между сюжетом и мотивом. однако повторяемости не только отдельных мотивов, но и целых комплексов их он не мог не видеть» [11].

Причину подобной непроясненности позиции

А. Н. Веселовского Н. д. Тамарченко видит в отсутствии в науке того времени представления о художественном пространстве-времени.

Позднее В. Я. Пропп в книге «Морфология сказки» (1928) пытается разграничить два аспекта художественного произведения, с которыми соотносят термин «мотив»: 1) повторяющийся элемент сюжета, известный из традиции; 2) словесное обозначение элемента, входящее в состав текста. В связи с этим ученый вводит понятие «функция»: «Функции действующих лиц представляют собой те составные части, которыми могут быть заменены «мотивы» Веселовского.» [8].

В. я. Пропп проанализировал сто волшебных сказок из сборника А. Н. Афанасьева «Русские народные сказки» и выделил тридцать одну функцию. Исследователь пришел к выводу о том, что при кажущемся разнообразии волшебных сказок, они «однотипны по своему строению» [8].

Еще одно определение мотива дает Б. В. Тома-шевский. В работе «Теория литературы. Поэтика» (1931) он связывает мотив с темой. Динамичное начало раздела сразу же вводит понятие темы: «В художественном выражении отдельные предложения, сочетаясь между собой по их значению, дают в результате некоторую конструкцию, объединенную общностью мысли или темы» [12].

определяя тему как единство значений отдельных элементов произведения, исследователь считает необходимым «говорить как о теме всего произведения, так и о темах отдельных частей». А под «отдельной частью» Б. В. Томашевский понимает предложение: «Тема неразложимой части произведения называется мотивом» [12].

Далее ученый дает собственную классификацию мотивов: «При простом пересказе фабулы произведения мы сразу обнаруживаем, что можно опустить... Мотивы неисключаемые называются связанными; мотивы, которые можно устранять, не нарушая цельности причинно-временного хода событий, являются свободными... Мотивы, изменяющие ситуацию, являются динамическими мотивами; мотивы же, не меняющие ситуации, - статическими мотивами» [12].

итак, мотив - устойчивый формально-содержательный компонент литературного текста [5]. Основным показателем мотива является его повторяемость. Б. М. Гаспаров считает, что «... в роли мотива в произведении может выступать любой феномен, любое смысловое «пятно» - событие, черта характера, элемент ландшафта, любой предмет, произнесенное слово, краска, звук и т. д.; единственное, что определяет мотив, - это его репродукция в тексте, так что в отличие от традиционного сюжетного повествования, где заранее более или менее определено, что можно считать дискретными компонентами («персонажами» или «событиями»), здесь не существует заданного «алфа-

вита» - он формируется непосредственно в развертывании структуры и через структуру» [3].

являясь в тексте неким невидимым курсивом, мотив может представлять собой отдельное слово, словосочетание или группу слов. А. Н. Веселовским исследовались интертекстуальные мотивы, кроме того они могут быть внутритекстовыми, сюжетными, описательными, лирическими.

Роль мотива в тексте метафорически определена

А. А. Блоком в «Записных книжках» 1906 года: «Всякое стихотворение - покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся, как звезды. Из-за них существует стихотворение» [1]. Исследователь прозаических произведений то же самое может утверждать и о предмете своего анализа. В каждом эпическом тексте можно обнаружить слова, управляющие развитием сюжета.

Сюжет разворачивается по воле автора, именно ему подчинен выбор соответствующих мотивов. Всё вместе способствует более полному раскрытию темы и идейного замысла произведения. Один и тот же мотив может быть востребован для развития самых разных сюжетов и поэтому может обладать разными смыслами. Так, мотив креста в повести В. Г. Распутина «Живи и помни» предвещает трагическую развязку судьбы героини. А в рассказе В. П. Астафьева «Людочка» он воспринимается как символ угасшей русской деревни.

Евангелие с точки зрения содержания имеет определенные исторически обусловленные границы. Его текст строго организован, наделен некоторым набором событийных эпизодов, ситуаций, коллизий, временных и пространственных континуумов, психологических отношений и состояний, которые составляют устойчивый и повторяющийся резерв.

В сознании коллектива людей, исповедовавших православие, евангельские мотивы, обладающие некоторой самостоятельностью, на протяжении многих веков хранились как определенный культурный код.

Заимствованные в качестве элемента, конструирующего сюжет, евангельские мотивы обусловливают его развитие, то есть обнаруживают свои моделирующие свойства. Они задают известный тип сюжета.

Мотив не может существовать бесконечно. Он может появляться и исчезать в зависимости от потребностей исторической эпохи. В дореволюционной прозе библейские мотивы пронизывали художественную ткань многих произведений.

После революционных событий 1917 года, когда в России начал насаждаться атеизм, изменяется идейный пафос прозы, перед авторами эпических произведений ставятся иные (порой противоположные прежним) задачи. Подобно тому, как претерпевшие трансформацию рождественский и пасхальный жанры уходят в область детской литературы, с библейскими мотивами отчасти происходит то же самое, отчасти они остаются невостребованными.

Возрождение их в русской литературе в конце 1960-х годов внешне обусловлено трагическими событиями Великой Отечественной войны, умиранием русской деревни, некоторым облегчением положения

Русской Православной Церкви, а внутренние причины объясняются тем, что в обществе назрела потребность в решении нравственных проблем.

В конце 1960-х годов в критике появляется определение «писатели - деревенщики». Это искусственное обозначение авторов на основе выбранной ими темы. В условиях официального атеизма такие прозаики, как Ф. А. Абрамов, В. А. Солоухин, Б. А. Можаев,

В. Г. Распутин, Е. И. Носов, В. И. Белов, В. М. Шукшин, напомнили в своих произведениях о традициях тысячелетней православной России, вернули в литературу русский национальный тип героя.

Евангельский мотив прощения за грехи становится основной темой рассказа В. Г. Распутина «Василий и Василиса» (1966). Прожившие двадцать лет в любви и согласии, имеющие семерых детей супруги расстаются. Будучи пьяным, Василий замахнулся топором на беременную жену, и она потеряла ребенка. Этого Василиса не смогла простить мужу.

Уходя на фронт, Василий просит у жены прощения:

- Василиса, не суди меня боле, - убьют, поди. Ты тут ребят. того. [9].

Гибель старшего сына, тяготы военного времени не смягчили сердце героини. Вернувшийся с фронта Василий не получает прощения: Василиса не хочет жить в одном доме с мужем. «Она позвала Настю и сказала:

- Иди прибери отцу в амбаре.

- Мама! - голосом упрекнула Настя.

- Иди, - сказала Василиса. - Не твое дело.

Почти сразу же в кухню пришел Василий.

- Не хошь, стало быть, простить? - спросил он, вставая прямо перед Василисой. - Не хошь. А я, Василиса, тебе гостинец привез, да все не знал, как поднести» [9].

отношение автора к поведению героини проявляется через пейзаж. Не нашедшая силы переступить через свою обиду и простить мужа - фронтовика Василиса остается одна. «В ту ночь она уснула быстро, и ее сон был спокойным, а утром, поднявшись, Василиса увидела, что на улице лежит густой непроглядный туман - ей захотелось снова лечь в постель и уснуть» [9].

«Непроглядный туман», по мысли писателя, является символом заблуждений героини. Ее желание уснуть - это проявление неспособности смириться и простить Василия. Утренний пейзаж рассказа

В. Г. Распутина отсылает читателя к евангельской цитате: «А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза» (1 Ип. 2, 11).

Тридцать лет длится непрощение Василисы. Муж живет в бане. Только раз в день, утром, он заходит в дом, чтобы попить чаю из самовара: «они молчат — ни разу они не сказали ни слова, будто не видят друг друга, и только по стакану, который ставится на середину стола, каждый из них знает о присутствии другого. они молчат, и это не натянутое молчание, это даже вовсе не молчание, а обычное физическое состояние без слов, когда слов никто не ждет и они не нужны» [9].

Повтор предложения «они молчат» дает полную информацию о взаимоотношениях героев. Тридцатилетнее молчание стало привычным, и никто не пытается нарушить его. Но в то же время молчание - свидетельство их полного понимания друг друга, даже некое обоюдное согласие, которое обычно бывает у родственных душ. Это молчание дает надежду на возможность примирения.

И все же понимание необходимости прощения мужа доходит и до сердца Василисы. узнав о болезни Василия, она переступает порог его жилища. Это решение дается героине с трудом: Василиса не решается подойти к мужу:

- Захворал, ли че ли? - спрашивает Василиса от порога.

- Чую, смерть моя близко. Ты подойти, попрощаемся.

Она осторожно подходит и садится на край кровати.

- Плохо мы с тобой жили, Василиса, - шепчет Василий. - Это я во всем виноватый.

- Совсем не плохо, - качает головой Василиса. -Дети выросли, работают.

Василиса подносит к губам край платка и наклоняется над Василием.

- На меня твои слезы капают, - обрадовано шепчет Василий. - Вот опять.

Василиса не произносит слов прощения, но ее слезы — это слезы покаяния в грехе непрощения. Герои много лет общались без слов, поэтому Василий понял все, что не было сказано:

- Теперь иди. Теперь мне легче стало [9].

Своим рассказом В. Г. Распутин внушает читателям глубокой атеистической эпохи, что непрощение разрушает и того, кого не простили, и того, кто не простил. Прощение всегда выше даже самого праведного непрощения.

Об истории создания повести «Черные доски» (1969) В. А. Солоухин рассказал в интервью в 1996 году: «Мой духовный перелом наступил в 1961 году. Один из многих друзей сказал мне: «Давай же сходим в церковь». И меня такая возможность в Москве — просто взять и пойти в церковь — потрясла: до того мы все были сбиты с пути, уведены от религиозной жизни, от церкви, икон, от обычаев нашей веры. И когда я посетил казанскую церковь в коломенском, то во мне проснулись воспоминания моего золотого детства. Это был главный толчок к моему пробуждению» [6].

Примерно в этот же период писатель под влиянием художника И. С. Глазунова начинает собирать по селам Подмосковья иконы. Интерес к иконописи, встречи с разными людьми, собственные впечатления подсказали замысел книги «Черные доски».

Описывая собирательство и реставрацию икон, свои поездки по селам Владимирской и другим близким к Москве областям, автор хотел рассказать о красоте непреходящей ценности памятников древнерусской живописи, о необходимости бережного отношения к ним. Но независимо от воли автора в его повествовании начинают звучать мотивы святости и чуда. Они появляются каждый раз, когда В. А. Солоу-

хин вводит в нарративную структуру систему речевых структур персонажей с повествователем.

В селе Ельтесуново Владимирской области писатель заводит разговор с местными жителями о разрушенной церкви, интересуется, не было ли в ней «какой-нибудь особенной иконы, такой, чтобы все знали, очень древней или очень красивой?

- как это не было, - возмутились женщины - собеседницы. - Галицкая Божья матерь. Чудотворная.

- Откуда она взялась?

- Никто не знает. явилась. когда была холера, людей косило косой. Мы, конечно, не помним, старики рассказывали. Отслужили молебен, обнесли с крестным ходом вокруг церкви и по деревням, а потом поставили в церковь. И все знали: Галицкая Божья матерь — богоявленная икона. А тут и холера остановилась. Объявили икону чудотворной» [10].

В деревне Пречистая Гора автор пытается отыскать икону «Воскресение». Местные жители указывают на дом Захаровых. Писателя удивляет, что единственная бывшая в этот момент в доме женщина «разговаривала не как деревенская старушка, а как если бы много читала, жила в городах или даже была некогда сельской учительницей» [10].

Оказалось, что икона «Воскресение» действительно раньше хранилась у них: «красного, праздничного много. Одним словом, Воскресение, всем праздникам праздник» [10]. Икону забрал в сельский храм местный священник, после закрытия церкви судьба ее неизвестна.

Автор - сын своего времени, произносит фразу, обнажающую гордыню, неосознаваемую им:

- Да жаль. Ценная была икона. Из темноты веков.

Ответ старой женщины вызывает «остолбенение» рассказчика, это свидетельство того, что слова ее, в которых звучит не только мотив святости, но и мотив глубокой веры, достигают и разума и души коллекционера:

- Где свет, где тьма? Вы думаете, когда был монастырь, и когда здесь стояла церковь, и когда мы украшали икону цветами, - вы думаете у нас в Пречистой Горе было темнее? Ошибаетесь, молодые люди. Икона дошла из света веков, а теперь, как вы сами видите, ее поглотила тьма неизвестности. И вот вы ищете, ищете ее. А почему ищете Потому что она свет, она огонечек, и тянет вас на этот ее огонек.

Своеобразный итог коллекционированию икон подводит художник П. Д. корин:

- Пока жив. буду любоваться ими, дышать их красотой, питаться их духом. А потом передам государству. может быть, и вам удастся найти и спасти несколько старинных икон. Помните, это великое искусство и что, собирая камни, собираешь камни, собирая бабочек, собираешь бабочек, а собирая древнюю русскую живопись, собираешь душу народа. [10].

Отмечая, что в пионерском возрасте не был иконоборцем, В. А. Солоухин признается в том, что в его жизни не существовало понятия русская икона. Написание повести «Черные доски» стало возможным вследствие некоторых благоприятных перемен внутри

страны, начало которым было положено отставкой

Н. С. Хрущева. Новое руководство государства встало на почву реальности и в своей политике по отношению к верующим, которые по-прежнему составляли значительную часть населения страны. Прекратилось массовое закрытие церквей, пробудилась надежда на восстановление церковной жизни повсеместно.

В 1960-е годы, когда писалась книга «Черные доски», в памяти людей еще были ярки воспоминания о прошедшей Великой Отечественной войне, в народных массах еще жил дух патриотизма, объединивший все сословия в устремленности к победе.

В первые послевоенные десятилетия в обществе особенно обостряется интерес к народной культуре и обычаям. Русские иконы - часть народной культуры, необходимый предмет религиозного культа.

В. А. Солоухин в своем произведении не только говорит о красоте икон, учит бережному отношению к ним, но, возможно, независимо от своего намерения открывает их молитвенную функцию. По молитвам перед иконами Спасителя, Богородицы, святых люди получают помощь. Можно утверждать, что книга «Черные доски» В. А. Солоухина выполнила не только просветительскую задачу, но и показала возможность создания духовно-нравственных произведений.

Библейские мотивы входят во многие произведения В. М. Шукшина. Мотив божественной красоты мира звучит в рассказах «Горе», «Петька краснов рассказывает»». «Земляки». В последнем рассказе взгляд писателя объединяет в одну картину небо и землю: «Ночью перепал дождь. Погремело вдали. А утро встряхнулось, заструилось в трепетной мокрой листве текучее серебро. Туманы, накопившиеся в низинах, нехотя покидали землю, поднимались кверху» [13].

В рассказе «Осенью» проступает мотив жизни и смерти: паромщик Филипп Тюрин перевозит на один берег свадьбу, а на другой - похороны. Между этими двумя эпизодами помещается его монолог о собственной жизни, о любви к Марье.

В молодые годы в угоду веяниям революционного времени Филипп отказывается венчаться и тем самым делает несчастными трех человек: себя, Марью и Павла. Полное понимание той утраты приходит к персонажу в сцене переправы на пароме гроба с телом любимой женщины.

В рассказе «Жил человек.» мотив жизни и смерти переходит в мотив бессмертия души человека. Он помогает рассказчику подняться над обыденностью: «Значит, нужно, что ли, чтобы мы жили? Или как? Допустим, нужно, чтобы мы жили, но тогда зачем не отняли у нас этот проклятый дар - вечно мучительно и бесплодно пытаться понять: «А зачем все?» . Жить уж, не оглядываться, уходить и уходить вперед, сколько отмерено. Похоже, умирать-то - не страшно» [13].

Название рассказа В. М. Шукшина «Верую!» является первым словом в Символе Веры. Восклицательный знак в заглавии текста свидетельствует о горячей вере главного героя.

Заболевший плохо поддающимся в то время лечению туберкулезом священник излучает мощную

жизненную силу, которой наделяет здорового физически, но больного душой Максима:

- Ты пришёл узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит [13].

Священник говорит страдающему герою о смысле жизни, о ее радости и горе, о рае и аде, в которых пребывает человек уже здесь, на земле. Духовное здоровье священника выражается в простых радостях бытия. После поучения он пускается в пляс, увлекая за собой собеседника и хозяина дома:

- За мной! - опять велел поп.

И трое во главе с яростным, раскаленным попом пошли, приплясывая, кругом кругом. На столе задребезжали тарелки и стаканы.

- Эх, верую! Верую!.. [13].

Евангельский мотив материнской любви проходит через такие рассказы В. М. Шукшина, как «Письмо», «Материнское сердце», «В профиль и анфас», «На кладбище». Жизнь простых женщин связана с большой отечественной историей. Они несут в себе абсолютную (божественную) нравственную меру, обретенную житейским и историческим опытом. Мудро понимая необходимость и возможность гармонии в земной жизни, они маются, не зная покоя, в тревоге за своих детей, живущих легкомысленно и дисгармонично.

Образы этих матерей проецируются писателем в апокрифический образ «земной божьей матери» [13], который предстает в рассказе «На кладбище». Это этический центр произведения, здесь сходятся все горизонты мироздания; ей подчиняются все законы бытия. Даруя жизнь, «земная божья мать», оберегает от смерти всех людей, считая их своими детьми.

Вспоминая традиции православия, русской классической литературы, основывающейся на них, можно верно интерпретировать смысл многих произведений писателей ХХ века; том числе и рассказов

В. М. Шукшина.

В известном рассказе «Срезал» (1970) критики чаще всего видят в поступках Глеба капустина «неутоленное самолюбие», злое желание «срезать», «обхамить человека, унизив другого, почувствовать подлую радость собственного возвышения над ним» [4]. Это взгляд с позиций приехавшего в гости к матери константина Ивановича.

Есть и другое восприятие рассказа. критик лев Пирогов в своем исследовании встает на точку зрения Глеба капустина. Его позиция нам кажется более приближенной к авторской. Смена точки зрения позволяет рассмотреть проступающий сквозь текстовую ткань библейский мотив искушения.

Деревня Новая, хоть и была небольшой, но из нее вышло немало знатных людей: «тут видели - и кандидатов, и профессоров, и полковников. И сохранили о них приятные воспоминания, потому что это, как правило, люди очень простые.

ученый сын приехал с семейством к матери в деревню «проведать, отдохнуть». Без каких-либо мыслей быть «собранней», «подготовленней» он «подкатил на такси» [13], растревожив этим всю деревню.

В подарок родительнице привез электрический самовар, цветастый халат и деревянные ложки. Подарок - свидетельство отчуждения сына. ложки - «это проекция отношения к деревне - декорация, «хохлома», . выражение иждивенческой тоски по мамкиным вареникам и борщу» [Пирогов, 2007, с. 8].

Эпитет «цветастый» перед словом «халат» говорит о безвкусице, аляповатости. Маловероятно, что старая крестьянка будет его носить. Традиционный подарок пожилой деревенской женщине - красивый платок. Отступление от традиции - тоже желание удивить.

Неискренность поведения кандидата В. М. Шукшин подчеркивает словом «радушно», употребленным дважды. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля глагол «радушничать» имеет значения «быть радушным поневоле, с усилием, или притворяться таким» [Даль, 1991, с. 8].

Обычно критики не комментируют вопросы, задаваемые капустиным. А ведь именно ответы на них довершают характеристику гостя, сложившуюся в представлении мудрого крестьянина после рассказов мужиков. Глеб задает вопрос о первичности материи и сознания. константин Иванович отвечает:

- Как всегда. Материя первична.

Если бы это был праздный вопрос, то капустин не переспросил бы:

- А дух?

- А дух - вторичен. А что? [13].

Заученность и начетничество кандидатов наук

обнаруживает Капустин, задавая еще один вопрос, имеющий отношение к вере человека:

- . как вы лично относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера?

Кандидаты засмеялись. Глеб терпеливо ждал, когда кандидаты отсмеются.

- Можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы - нету. я с удовольствием тоже посмеюсь вместе с вами. Но от этого проблема как таковая не перестанет существовать.

- Да нет такой проблемы! - сплеча рубанул кандидат.

Все остальные вопросы Глеба Капустина — некий флёр, помогающий завуалировать главные. Только получив полное представление о духовнонравственном состоянии Константина Ивановича, Глеб дает жизненный урок:

- А вот когда одни останетесь, подумайте хорошенько. Подумайте, и поймете. Можно сотни раз писать в разных статьях слово «народ», но знаний от этого не прибавится. И ближе к этому самому народу вы не станете. Так что когда уж выезжаете в этот самый народ, то будьте немного собранней. А то легко можно в дураках очутиться. До свиданья. Приятно провести отпуск. среди народа [13].

Кандидат наук, желая показать односельчанам свое благосостояние, демонстрирует возможности городской жизни. Этим самым он искушает сельских жителей, лишает «опоры на самодостаточное размеренное бытие и монотонный нечестолюбивый труд», заставляет «задумываться», «а это для деревенских -

смерть.» [7]. По мысли В. М. Шукшина - это прямая дорога в «чудики». Писатель через своего героя отстаивает право крестьян жить веками сложившимися привычными заботами и радостями.

С середины 1960-х годов появляются произведения, в которых можно выделить мотивы, имеющие свои истоки в Библии. Ее текст каноничен, но вычленить, подобно В. я. Проппу, определенное количество мотивов невозможно. литература каждой исторической эпохи находит в Священном Писании свое, необходимое на данном этапе развития общества идейносодержательное наполнение произведений. В литературе 1960-1980-х годов набор библейских мотивов был сужен, что объясняется атеистической эпохой.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Блок А.А. Записные книжки. 1901-1920. М.: Художественная литература, 1965. С. 24.

2. Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М.: Высшая школа, 1989. 406 с.

3. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. М.: НЛО, 1996. 351 с.

4. Лейдерман Н.Л., Липовецкий М.Н. Современная русская литература: 1950-1990-е годы. В 2 т. Т.2. 19681990. М.: Академия, 2006. С. 88.

5. Литературный энциклопедический словарь / Под общ. ред. В.М. Кожевникова и П.А. Николаева. М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 230.

6. Огрызко В.В. Русские писатели. Современная эпоха. Лексикон. М.: Литературная Россия, 2004. С. 455.

7. Пирогов Л. А все-таки он их срезал // Литературная газета. 2007. 25-31 мая.

8. Пропп В.Я. Морфология сказки. Л.: Academia, 1928. 152 с.

9. Распутин В.Г. В ту же землю. М.: Вагриус, 2001.

С. 187-212.

10. Солоухин В.А. Время собирать камни. М.: Правда, 1990. С. 124.

11. Теория литературы. В 2 т. / Под ред. Н.Д. Тамарченко. Т.1. М.: Академия, 2004. 512 с.

12. Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика. М.: Аспект Пресс, 1999. 334 с.

13. Шукшин В.М. Рассказы. М.: Детская литература, 1990. 254 с.