© А.Ю. Ковалева, В.В. Компанеец, 2006

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ КОНСТАНТЫ В РОМАНЕ Л. ЛЕОНОВА «ПИРАМИДА»

А.Ю. Ковалева, В.В. Компанеец

Русской литературе свойственно рассмотрение личности в полноте бытия, в единстве всех ее сторон. Писатели-классики в своих произведениях создают концепции человека, которые на долгие годы закрепляются в общественном сознании и получают свое развитие в философских трудах.

Кроме того, что литературное произведение создано человеком-творцом и для че-ловека-читателя, немаловажен тот факт, что оно наполнено конкретными живыми художественными характерами. Каждый автор создает свой образ человека, свою художественную антропологию. Через систему персонажей выражается единое авторское представление о человеке в его взаимоотношениях с окружающим миром.

В сущности, личность персонажа реализуется в серии его последовательных появлений в пределах определенного текста, при этом повторяющиеся устойчивые признаки образуют свойства его характера :. Механизм постепенного наращивания таких проявлений легко проиллюстрировать на материале романа Л. Леонова «Пирамида». Это объемное произведение с большим числом действующих лиц; одни герои периодически исчезают, уступая место другим, затем через некоторое время снова появляются, создавая эффект наращиваемого единства личности. Данное единство базируется на системе антропологических констант (таких как телесность, духовность, самотождественность, самотрансценденция, целостность и т. д.) — это постоянные параметры, определяющие сущность личности, критерии, которые и выделяют человека из всех живых существ.

В «Пирамиде» композиция организована вокруг нескольких ярко очерченных персонажей — священника Матвея Петровича Лоскутова, ангела Дымкова, писателя Леонида Максимовича Леонова. Но следует заметить, что господство этих героев в тексте исключено, так как в центре внимания автора находятся не только они, но и сопутствующие им персонажи, причем и те и другие одинаково важны для авторской концепции.

Названия трех частей книги («Загадка», «Забава», «Западня») соотносимы с определенными отрезками сюжетной линии каждого из названных героев.

В начале повествования ангел, известный только Дуне, является загадкой для всех остальных, позднее, выступая с аттракционом Бамба, он становится забавой для публики, и в конце концов Дымков оказывается в западне, так как он оземляется и его силы, необходимые для возвращения из земной командировки на небо, иссякают.

Все, с чем сталкивается автор-персонаж, отправившись «за горизонт зримости», также предстает перед ним как загадка. Увлекшись старо-федосеевской жизнью, Леонов неосознанно, будто ради забавы, начинает работу над своей книгой и попадает в западню: предполагается, что он «своим пером от лица людей поставит публично через всю вечность им же перекинутый каверзный вопрос Всевышнему — для чего затевалась игра в человека?»2.

Для отца Матвея загадкой, забавой и в итоге западней становится бездна, показанная ему еще в детстве, «материнская неизвестность, обязательная для всего на свете» (т. 1, с. 265—266).

Изначальный способ бытия человека — его природное существование, в соответствии с этим можно говорить о «телесности» литературной личности.

При описании внешности своих героев Леонов нередко использует деталь (волосы и сила библейского Самсона у Никанора, огромные габариты дьякона Аблаева, Дунина скорбная морщинка у рта). В портретах авто-ра-персонажа и отца Матвея такие подробности отсутствуют. Да и самих портретов, собственно, нет, в то время как внешность Дымкова описана весьма подробно и некоторые черты его облика неоднократно подчеркиваются на протяжении всего повествования. Например, «...узкоплечий, скорее долговязый, нежели просто высокий, и чем-то не по-земному привлекательный юноша; и хотя

без обычных примет небесности, сразу в нем опознавался ангел» (т. 1, с. 10). «...Дунин приятель выглядел довольно симпатичным, несколько тощеватым для своего роста, с блуждающей застенчивой улыбкой не освоившегося в столице новичка. <...> Походил на долговязого мастерового парня по выписке из больницы... <...> В сложном итоге получалось симпатичное и застенчивое подобие долговязой, чуть остроносой птицы» (т. 1, с. 118— 119; курсив наш. — А. К, В. К). Автор дает описание одежды ангела, его поведения, выражения лица. После детального портрета факт материализации ангела в действительность Москвы 1930-х годов становится достовернее. Биологическое тело персонажа — это его первая связь с миром; вот почему создание данного образа и начинается с подробного описания его внешности, как будто для большего «вживания» небесного посланника в земной континуум.

Телесность предполагает наличие конкретного жизненного мира, развертывающегося в соответствующем пространственно-временном измерении, и здесь важнейшей формой пространства, определяющей героя, является его дом. Интерьер «домика со ставнями», в котором живет семья Лоскутовых, отличается уютом, некой органичностью, гармоничной слаженностью. Его украшает масса деталей: «вышитое цветными пряжами Поклонение Волхвов на стене, иконы с зажженной лампадкой в углу, вазон с крашеным ковылем на книжной этажерке, канарейка в клетке над фикусом» (т. 1, с. 15). Автор подчеркивает, что жилище было небогатым, напоминая о мысли, высказанной чуть ранее: «Чем жарче вера, тем проще требуется ей жилище» (т. 1, с. 9). Что же касается съемного жилья ангела, то оно подчеркивает временность его пребывания в нашем мире. О доме же автора, как и о его внешнем облике, практически ничего не упоминается.

Таким образом, в тексте «Пирамиды» действует следующий принцип: чем «ближе» герой к реальности читателя, тем меньше характеристик и признаков получает его образ.

Изображение человека невозможно без обращения к оппозиции «телесность/духовность». Такая двойственность природы — одно из проявлений вечной тайны человеческого бытия, которое создает динамическое напряжение, питающее культуру, стимулирующее поиск человеком своего места в мире.

Для леоновской антропологии очень значим второй компонент указанной оппозиции.

Верующие старо-федосеевцы живут напряженной духовной жизнью, поэтому основное наполнение общеизвестной формулы «Я — Другой» в «Пирамиде» выглядит как «Человек — Бог». Причем познание Другого осуществляется как в онтологическом плане (субъектно-объектное познание), так и в диалогическом.

В первом случае герои пребывают в иллюзии, что они познают Вселенную, а не находятся с нею в неких основополагающих взаимоотношениях. Мироздание в романе — это сложная реальность, имеющая определенную структуру и в некоторых моментах соотносимая с образом мира, данным в учении одного из влиятельных отцов Церкви Дионисия Ареопагита. По его мысли, «активное присутствие Бога в мире осуществляется посредством иерархии промежуточного бытия», которую Дионисий называет ангелами 3. О подобной структуре мироздания мы узнаем из диалога Шатаницкого с Никано-ром: «Не благоразумнее ли, милый Шамин, для выяснения истины воспользоваться открывшейся вам лазейкой непосредственно в один из верхних рядов помянутой пирамиды с его своеобразным населением, известным нам под названием ангелы» (т. 1, с. 147). Так или иначе, место человека в мире для Леонова четко определено. Но такие персонажи, как, скажем, Вадим Лоскутов — старший сын отца Матвея, охвачены жгучим желанием выйти за рамки допустимого, чтобы увидеть сокровенные глубины бытия. Трагедия таких героев — в неспособности удовлетвориться данными рассудка и невозможности без каких бы то ни было сомнений принять Бога.

Второй вид познания (диалогический) позволяет автору вступить в диалог, тем самым осуществив прорыв к Другому. Такое взаимодействие сопряжено с созиданием. Творчество в данном случае становится порождением новой реальности, хотя в определенные моменты романного повествования ясно ощущается, что характеры персонажей стали для автора «незавершенными», незаконченными. Они вызревают в процессе написания книги. Автор становится несвободен от героя, «одержим» им, это расшатывает его позицию.

Несомненно, автор в «Пирамиде» — личность духовная. «Ум нового (духовного) человека, — отмечает богослов А.И. Осипов, — способен постигать отдаленные события, прошлое и многое будущее, пости-

гать суть вещей, а не только явления, видеть души людей, ангелов и бесов, постигать многое из духовного мира»4. В своих авторских отступлениях Леонов иногда ограничивается высказыванием емкой мысли «по поводу», умещая ее в одно-два предложения. «В земных печалях та лить и предоставлена нам крохотная утеха, чтобы на необъятной карте сущего найдя исчезающе-малую точку, шепнуть себе: “Здесь со своей болью обитаю я”» (т. 1, с. 165). К концу второй и в третьей части его рассуждения становятся объемнее, как, например, размышление о душе и искусстве, о соотношении рационального и духовного в художественном произведении (т. 2, с. 305—308). Леоновские отступления представляют собой художественный синтез философии, истории, лирики и публицистики. Таким образом, писатель-персонаж показан как мыслящая и многосторонняя, духовная личность.

Он, с одной стороны, ставит перед собой задачу «уточнить трагедийную подоплеку и космические циклы большого Бытия, служившие ориентирами нашего исторического местопребывания», с другой (так как «воля нового человека целиком устремляется к любви и благодарности Богу»5) — его не покидает чувство боязни поставить обвинительные вопросы Творцу.

Для центрального же героя романа отца Матвея это не просто отношения «Я — Другой», это отношения «Я — Ты». Приходя в разрушенный храм, он читает псалмы, в которых непосредственно обращается к Всевышнему [«лежал распластанный, шепча сто тридцать восьмой псалом» (т. 1, с. 57)].

Именно отношения Диалога связывают человека и Бога, человека и мир, человека и человека.

Открытие Бога Матвеем Лоскутовым состоялось в раннем возрасте. Его с детства «манили необычайные приключения святых героев», в школе «заронили в кроткого паренька искру подвига во имя некоей общечеловеческой цели», а «в семинарские годы он помышлял о миссионерстве». «В тайниках подсознания Матвея, под опекой рассудка ютились в тесноте совесть и вера», и «этим обозначалось у о. Матвея непрестанное, сродни таланту, ощущение благодетельного, над собою, присутствия надмир-ного и всевластного существа, отвергаемого наукой...» (т. 1, с. 51—52).

Духовность — это то, что отличает человека от животных, сущностное качество

homo sapiens. Человек начинает вести себя как человек только после того, как он поднимается выше психофизического уровня своего бытия. Ангел Дымков долго не может преодолеть этот барьер. Происходит его изменение, но лишь на физическом уровне, появляются первые инстинкты (интерес к противоположному полу, чувства голода и страха). Неудивительно отсутствие у Дымкова многих «человеческих признаков». Некоторые антропологические константы просто не присущи ему. Не можем мы, например, по отношению к ангелу говорить о такой антропологической константе, как самотождествен-ность. Дымков не задумывается о том, насколько он может реализовать себя в жизни и от этого ощутить себя счастливым или несчастным. Идея творить чудеса для людей возникла у Дуни, а никак не у него. Конечно, в изображении этой сферы у Леонова много условного, но духовную данность внутри себя ангел все же ощутит. Ощутит и, совершая очередной скоростной полет... застрянет в кирпичной кладке обычного жилого дома. Ревность поглотила все чудесное могущество героя, преодолевающего время и пространство.

Можно говорить о самотрансценденции Дымкова, предполагающей его вовлечение в различные сферы бытия: в мир предметов, человеческих отношений, в мир Абсолюта. Цель такой направленности человека вовне — в извлечении из этого процесса смысла и ценностей. Этого не происходит у Дымкова ни в отношениях с ключевыми героинями романа Юлией и Дуней, ни во время встречи со Сталиным, ни при участии в злополучных цирковых представлениях.

В относительно небольшой биографии-«бедографии» Матвея Петровича показаны изменения, произошедшие в его системе ценностей. «Выходец из деревенской нищеты, о. Матвей одно время испытывал горячие симпатии к революции бедных, и сам был не прочь принять в ней посильное участие...», но, осознав свою политическую неграмотность, отказался от такой позиции. В письме родному дяде жены, отставному протопопу Устину Зуеву, он признается: «Я думал, когда новый строй придет, что будет общий улей, где все объединено. Людей ждет удел пчелок золотых, которые работают на хозяина и на Бога. А новые властители собираются перековать род людской на породу шершня, который, как сам видел, среднего размера муху обыкновенную запросто перекусывает пополам. <...> Нас

взяли на заманку всемирного братства...» (т. 1, с. 56). «С той поры, — отмечает автор, — героические помыслы его сменились преждевременным стариковским влечением к мирной жизни, чтобы, сидя в кругу многодетной семьи на террасе уютного домика с видом на речку и во благовременье вкушая вечерний чаек, слушать мелодичную русскую песню...» (т. 1, с. 52—53). Семья становится основным смыслом жизни Матвея. Ради ее благополучия он готов пуститься во все тяжкие с сумой за плечами. Находясь в смертельно-болезненном состоянии, он думает о детях: «...не скопил я деткам своим ни славы, ни добра» (т. 2, с. 257).

Одной из сторон личности, в частности литературной, является ее культурно-историческое бытие, выраженное смысловым контекстом, в который погружен образ героя.

Так случилось, что писатель Леонов забрел на то московское кладбище, где по воле судьбы жил со своей семьей священник Матвей Лоскутов, и именно в эту совсем небольшую точку на поверхности нашей планеты прибыл командированный ангел, позднее получивший фамилию Дымков.

«Замыкание» линий главных героев на Старо-Федосеевском погосте не случайно. Для Леонова кладбище — символ связи поколений. Это территория их сосуществования. Здесь в одной плоскости встречаются эпохи, последовательно сменявшие друг друга на протяжении всего хода Истории. Погост становится ключевым образом для понимания кардинально важной идеи писателя и его исторической концепции. Подтверждение находим в леоновской статье, названной «Раздумья у старого камня»: «...состояние духа народного... я определил бы банальным чувством локтя в отношении соседа не только ближайшего по горизонтали данной эпохи, но и по таинственной вертикальной связи со своими самыми отдаленными, давно растворившимися в земле родичами.

<...> Так раскрывается в полном объеме скрепляющее нацию воедино сотрудничество поколений.

<...> Жизненно необходимо, чтобы народ понимал свою историческую преемственность в потоке чередующихся времен. Из чувства этого и вызревает главный гормон общественного бытия, вера в свое национальное бессмертие»6.

Кладбище предстает как место, где обостряется память, а именно она является основой совести и нравственности, основой

культуры и эстетического понимания культурных ценностей.

Пути героев пересекаются именно здесь, ближе всего к их национальному самосознанию.

Можно сделать вывод, что главные герои — ангел, автор, Матвей — находятся не только в центре событий, описанных в романе, но и в центре самой Истории.

Старо-федосеевского батюшку привлекало паломничество по родной земле. «Сколь часто мнилось ему — нет ничего веселей, как шагать бездумно встречь жизни во всех ее ипостасях» (т. 1, с. 343).

Категории самотождественности и само-трансценденции, позволяющие соответственно рассмотреть «мир героя» и «героя в мире» в их неразрывном единстве и взаимопроникновении, определяют целостность характеров.

Целостность человека — это не просто сумма его атрибутивных характеристик (физических, психических, социальных, культурно-исторических и других). Данная константа предполагает, что всякое целое причастно другому, более фундаментальному, целому. Очевидно, что в «Пирамиде» целостность характеров нарушена. В православной традиции человек, сотворенный по образу и подобию Божию, изначально призван не просто к бытию, но к благобытию в единстве с Богом.

В романе показано, как, выйдя из-под власти Творца, человеческая личность сама захотела обрести Его функции. Но Всевышний всемогущ и бесконечен, а человеческий индивид конечен и далеко не всемогущ. Возникает противоречие, с которым человек не в силах справиться. Появляется противостояние жаждущего преобразований субъекта и мертвого, опустошенного мира-объекта. Это противостояние оборачивается разрывом целого. Кроме того, что люди в «Пирамиде» оторваны от Бога, у них нет единства друг с другом. В советском обществе тридцатых годов нет соборности, каждый пытается выжить, а для этого приходится существовать отдельно. Множественность без единства. Целостность разрушается, и за этим видится незавидная судьба его частей, обломков. Герой, утративший свою целостность, теряет точку опоры, он изолирован и одинок. Человеку, жаждущему постичь горние высоты, как это ни парадоксально, грозит потерять наиболее ценное — образ Божий в самом себе.

В рамках художественной антропологии Л. Леонова создается образ личности, находящейся в пограничной ситуации. Блез Пас-

каль, Лев Шестов, Мигель Унамуно называли такое предельное состояние агонией человечества, одним из важнейших проявлений которой является раздвоенность человека между верой и неверием, сердцем и разумом, истиной откровения и истиной познания.

В прологе к своему произведению Леонов заявляет, что «только чудо на пару столетий может отсрочить агонию» человечества (т. 1, с. 6), автор будто подспудно говорит о необходимости для нас веры. Только при этом условии есть шанс на спасение. Главное заключается в том, чтобы осуществить формулу:

ВЕРА ^ ЧУДО = СПАСЕНИЕ.

«Восторженное чудо» явилось Лоскутову в детстве, тогда и о служении Богу герой стал задумываться. Отрекшись же от коренного догмата веры своей «ослабел весь отец Матвей» (т. 1, с. 45). Поэтому отнюдь не случайно то, что ересь настигла батюшку, ведь вера его была результатом чуда, а схема «чудо ^ вера» совсем не всегда обязательна (сколько ни творил Христос чудес, находились неверующие).

В свою очередь, напротив, схема «вера ^ чудо» является, согласно Библии, аксиомой.

В романе изображается время, когда все вокруг ожидает чуда: звери в зоопарке; прихожане, ждущие, что вот-вот Божья кара настигнет разрушителей храмов, и т. д. Тоска по чудесному «витала в воздухе эпохи» (т. 1,

с. 212). Обычно так и бывает в кризисные моменты истории: у людей, которые не могут ничего изменить, обостряется желание чуда. «Нет большего утешения, чем вера в чудо» (т. 2, с. 237).

Несмотря на то, что каждый герой Леонова — личность мыслящая, ищущая, человек в «Пирамиде» — это не просто абстрактная идея, а конкретный индивид «из плоти и крови».

В своем итоговом произведении Леонов заостряет внимание на противоречии разума и веры, утверждая мысль о том, что в человеке одинаково сильны как рассудок, так и чувства, и что единственно возможный характер их отношений — вечная внутренняя борьба.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Подробнее см.: Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979. С. 89.

2 Леонов Л.М. Пирамида. Роман-наваждение в трех частях. Т. 1. М., 1994. С. 28. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием номера тома и страницы.

3 Сергеевский В. Антропология Дионисия Ареопагита // Православное учение о человеке: Избр. ст. М.; Клин, 2004. С. 63.

4 Осипов А. Святость человека в православной аскетической традиции // Там же. С. 152.

5 Там же.

6 Леонов Л. Раздумья у старого камня // Роман-газета. 1987. № 13. С. 3.