ЗЕЛЕНЫЕ СТРАНИЦЫ

УДК 811.161.1+81 '33

РОЛЬ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО КОНТЕКСТА В ФОРМИРОВАНИИ КОНЦЕПТА «СОЛНЦЕ» (НА МАТЕРИАЛЕ ТВОРЧЕСТВА К. КИНЧЕВА)

Г.Е. Гуляева

Статья посвящена влиянию историко-культурного контекста на формирование содержания концепта «Солнце». Исследование основано на текстах К. Кинчева. Обращение к историко-культурному контексту позволяет обнаружить влияние мифологических представлений на формирование концепта, что дает возможность наиболее полно описать содержание данного концепта.

Проблема категорий в языке является одной из самых дискутируемых со времен

Цель данной статьи - рассмотреть влияние историко-культурного контекста на формирование содержания концепта «Солнце», репрезентированного в текстах К. Кинчева.

Под концептом мы понимаем репрезентированную в языке оперативную содержательную единицу сознания, которая культурно обусловлена и отражает комплекс всех представлений и ассоциаций, возникающих у носителя языка в связи с каким-либо явлением действительности. Данное определение было сформулировано после рассмотрения и обобщения взглядов современных ученых-лингвистов на концепт и, по нашему мнению, отражает все существенные признаки концепта.

На наш взгляд, исследование концепта должно носить двунаправленный характер, то есть наравне с актуальными, универсальными знаниями нужно учитывать и культурно-исторические знания, формирующие концепт. Так, Ю.С. Степанов обращает внимание на то, что «концепт имеет «слоистое» строение и разные слои являются результатом, «осадком» культурной жизни разных эпох»1. А Л.Г. Бабенко, развивая эту мысль, отмечает «двойственную природу многокомпонентно-сти концепта: во-первых, она обусловлена исторически, диахронно, и представляет собой «вертикаль смысла»; во-вторых, она обусловлена синхронно - множеством одновременных репрезентаций в разных синтагматических контекстах («горизонталь смысла»)»2.

Этим объясняется необходимость соотнесения выделенных концептуальных смыслов с информацией культурного фонда (историко-культурным контекстом). Без привлечения информации культурного фонда многие из выделенных концептуальных смыслов не поддаются интерпретации, некоторые концептуальные смыслы оказываются

вне поля зрения исследователя, вследствие чего непонятной оказывается логика формирования и структурирования концепта, остаются невыявлен-ными связи, существующие между компонентами концепта и обеспечивающие его цельность.

Обращение к текстам при изучении концептов обусловлено тем, что тексты являются «подлинными хранителями культуры»3, носителями культурно-исторической информации. Исследование концептов, репрезентированных в художественном тексте, ценно не только тем, что может дать представление о мышлении и мироощущении автора данного текста, но и тем, что может выявить, как индивидуальная концептуальная система отражает коллективную систему представлений, сложившуюся в данной культуре, а иногда и влияет на нее. Как пишет Л.Г, Бабенко, «в этом заключается парадоксальный секрет художественного текста: отображая действительность, художник обнаруживает себя, и, наоборот, выражая свои думы и чаяния, он отображает мир и себя в мире. В результате этого плоть художественного произведения, отторгнутая материально от своего создателя, в то же время несет на себе его печать. Она, как двуликий Янус, имеет лицо своего создателя (образ автора) и лик объективной действительности (образ мира)»4.

Мы придерживаемся распространенного среди ученых-когнитологов мнения, что концепты структурированы по принципу ядро (центр) - поле (периферия). Вслед за И.А. Стерниным5 мы считаем, что структура концепта состоит из ядра и обширного интерпретационного поля, в котором выделяется ближайшая и дальнейшая периферия. Ядро концепта включает базовый слой и наслаивающиеся на него когнитивные слои. Базовый слой концепта содержит наглядно-чувственный образ соответствующего предмета или явления. Наслаивающиеся на базовый слой когнитивные слои отражают определенный результат познания

Зеленые страницы

внешнего мира, то есть представляют собой результат когниции. Эта зона концепта формируется на основе ментальной обработки данных непосредственного (чувственного) восприятия, а также на базе объективных, зафиксированных в языке знаний. Интерпретационное поле концепта содержит разнообразные смысловые признаки, скрытые от прямого наблюдения и формирующиеся на основе ассоциативных, в действительности ненаблюдаемых связей.

Естественно, что смыслы, которые были выявлены в результате соотнесения с историко-культурным контекстом, относятся не к базовому слою концепта, а к зоне когнитивных слоев и области периферии.

Для концепта «Солнце» культурно-исторические знания («вертикаль смысла») формируются на основе мифологических представлений, которые не растворились без следа, а зафиксировались в языке (языковых метафорах, фразеологизмах, фольклоре, художественных текстах и т. п.) и тем самым продолжают оказывать влияние на носителей языка.

Рассмотрим влияние историко-культурного контекста на формирование концепта «Солнце», репрезентированного в текстах К. Кинчева, на примере концептуальных смыслов, относящихся к зоне когнитивных слоев.

Так, один из концептуальных смыслов формируется на основе восприятия солнца как живого существа.

Во многих контекстах солнце персонифицировано и наделяется различными признаками и характеристиками живого существа (как правило, человека). Кроме того, обращают на себя внимание контексты, в которых признаками и свойствами живого существа обладает не только само солнце, но и различные периоды его активности: восход, закат, рассвет, заря. В зависимости от характера этих признаков выделяются следующие тематические группы.

1. Внешние атрибуты. Солнце наделяется признаками, присущими внешности человека, оно имеет лицо, глаза, рот: Да глядеть Солнцу в лицо, как в глаза друзьям («Пасынок звезд»); Только солнцу глянешь в глаза («Дурак»); Мы смеемся в лицо тем, кто при виде огня скулил: «Я боюсь!» / И тем, кто пытался свинцом запаять Солнцу рот («Солнце встает»),

2. Биологическое существование (физиологические процессы). В одном из анализируемых контекстов солнце наделяется пульсом. Наличие пульса можно рассматривать как физиологический процесс, присущий живому существу: Солнечный пульс диктует! («Время менять имена»).

В двух следующих контекстах солнце (в том числе и периоды его активности) характеризуется как живущее по биологическим законам, имеющее возраст, смертное существо: Солнце умирает ночью («А мы танцуем на палубе тонущего кораб-

ля...»); И хотя этот восход еще слишком молод, / А закат уже слишком стар («Театр теней»),

3. Функциональные характеристики. Очень часто солнце (в том числе разные периоды его активности) выступает как деятель, способный производить те или иные действия. При этом многие из действий (всходить, [быть] в седле, зажечь, высекать, коромыслом нести, [бить] в бубен) могут быть выполнены только при помощи ног/рук, наличие которых является отличительной особенностью анатомии человека: Но Солнце всходило, чтобы спасти наши души. / Солнце всходило, чтобы согреть нашу кровь («Солнце встает»); Солнце с рассвета в седле, / Кони храпят да жрут удила («Шабаш»); Солнцеворот / Вышел в июнь, <...> Солнцеворот / Лето зажег («Солнцеворот»); Где закат высекает позолоченный мост между небом и болью («Стерх»); Алая заря за ночь за моря / К берегам чужим летела, / День коромыслом несла, / Да ведрами плескала свет / По белу свету («Синий дым»); Пляши, черная ночь, / Под бубен зари! («Жги-гуляй»).

4. Способность порождать и воспринимать

речь. В приведенных ниже контекстах солнце выступает или как производитель речи, или как объект речевого воздействия (с ним разговаривают, к нему обращаются с просьбами): Когда тебе Солнце шепнуло: «Лети!» («Кибитка»); Когда всходило Солнце, Солнцу говорили: «Нельзя...»

(«Солнце встает»); Жги! Жги, красное! Жги меня! Жги! («Жар бог шуга»).

5. Способность вступать в различные социальные отношения. В следующих контекстах солнце способно выступать защитником (охранять), благодетелем (оделять), утешителем (успокоить) кого-л. или быть объектом воздействия, целью которого является попытка удержать, ограничить свободу, заставить замолчать, а, может быть, и убить, на что указывают присутствующие в контекстах лексемы «свинец» и «стрелять»: Да охранит тебя Солнце от мутных зрачков! / Да охранит тебя Солнце от грязного рта! / Да охранит тебя Солнце от черных присяг! / Да оделит тебя Солнце глазами любви! («Пасынок звезд»); Но когда всходило Солнце, закон позволял им стрелять. <..,> Мы смеемся в лицо тем, кто при виде огня скулил: «Я боюсь!» / И тем, кто пытался свинцом запаять Солнцу рот («Солнце встает»); Как над миром заря, / Солнца ясная дочь, / Успокоит меня, / Лишь только кончится ночь («Печать зверя»).

Последний из приведенных выше контекстов показывает также, что солнце способно состоять с кем-л. в родственных отношениях.

Подобное олицетворение солнца имеет мифологическую основу. В языческую эпоху (особенно с периода перехода к земледелию) на протяжении долгого времени одним из самых почитаемых божеств был Дажьбог - бог солнечного света, тепла, урожая и плодородия вообще. Древ-

ние славяне представляли Дажьбога в образе юного и прекрасного царя, разъезжающего на золотой колеснице, влекомой конями или птицами (чаще всего лебедями), и почитали его как своего защитника и прародителя (в «Слове о полку Игореве» русские называются «дажьбожьими внуками»).6 Олицетворение различных периодов активности солнца (восхода, рассвета, зари, заката) соотносится с тем, что древние славяне обожествляли не только само солнце, но и все его проявления, в результате чего в языческом пантеоне было не одно божество солнца. Так, А. Н. Афанасьев в своей статье «Сказка и миф» приводит несколько преданий о богине Заре. В той же статье зафиксирован «миф, будто Солнце, нарождаясь ежедневно, восходит поутру прелестным младенцем, мужает в полдень и к вечеру погружается в океан дряхлым стариком»7. А в «Мифологическом словаре» отдельная статья посвящена трем богатырям русских сказок - Вечорке, Зорьке и Полуночке (их имена могут варьироваться), в образах которых персонифицированы основные моменты суточного цикла8.

Связь солнца с природными стихиями, в частности с огнем и ветром, определяет следующий концептуальный смысл.

Так, солнце неоднократно сопоставляется с огнем. Это происходит либо путем непосредственного соположения лексем «солнце» и «огонь» в контексте, либо использованием рядом с лексемой «солнце» лексики с семантикой горения. Например: Мы смеемся в лицо тем, кто при виде огня скулил: «Я боюсь!» / И тем, кто пытался свинцом запаять Солнцу рот («Солнце встает»); Мое солнце горит на стыке ветров, / В границе семи холмов («Трасса Е-95»); А над нами по сей день горит / СОЛНЦЕ («Дурак и солнце»); На моей земле вместо колоса - серп, / Вместо солнца - дым, вместо воли - хомут («Мама»); Пальцы коснутся солнца, / Пепел коснется трав («Камикадзе»).

Встречаются также контексты, в которых огонь является метафорическим наименованием солнца. Например: Кто видел, как по небу плывет огонь («Дурак и солнце»); В небе ясном танцует огонь («Жги-гуляй»),

При этом время восхода и заката солнца нередко представляется как пожар. Например: Пожаром дышит воля / Да голосит петух, / Хлыстом потчует ночь / Ветер-пастух. / В огне гуляет утро, / Рассвет тревожит сны, / Пляши, черная ночь, / Под бубен зари! («Жги-гуляй»); Над моей головой полыхает закат («Танцевать»); Утро красное разметало костры («Повелитель блох»).

Необходимо отметить, что связь солнца и огня, обнаруженная в текстах К. Кинчева, является не только и не столько отражением индивидуально-авторского видения мира, сколько мифологической реминисценцией. В языческую эпоху огонь играл важную роль в обрядах, посвященных солнцу. Так, например, непременным атрибутом всех праздников, связанных с солнцем, были ритуаль-

ные костры. Кроме того, некоторые языческие символы (например, крест в круге) являлись одновременно символами и солнца, и огня9.

Далее рассмотрим связь солнца с другой стихийной силой - ветром. Эта связь обнаруживается прежде всего в тех контекстах, в которых лексике, входящей в денотативную сферу «солнце», непосредственно сопутствует лексема «ветер». Кроме приведенных выше (для иллюстрации сопоставления солнца и огня) контекстов из песен «Жги-гуляй» и «Трасса Е-95», в которых отмечается связь солнца с ветром, рассмотрим еще несколько примеров: Вольница-ветер / Солнце в осень уводи, / Брось весною в разгул! («Ветер»); Ветер-пастух гонит зарю / Хлыстом в черное небо, / Песней торопит рассвет. / Новую кровь дарит новому дню. / Огонь - порванным венам, / Солнце - шальной голове. / Жги, жги, жги / Хлыстом-посвистом, / Уводи от сырых берлог, / Погоняй лютым солнышком! («Жги-гуляй»).

Интересно, что в данных контекстах ветер персонифицируется, о чем свидетельствуют сочетающиеся с лексемой «ветер» предикаты: уводить, бросать, гнать (хлыстом), (песней) торопить, дарить, погонять. Можно предположить, что таким образом в текстах К. Кинчева трансформировались языческие представления о Стри-боге или Свароге. Существует мнение, что Стри-бог и Сварог - это имена-эпитеты одного и того же верховного небесного божества, отца всего живого на земле. Выделение же этих богов как отдельных произошло, очевидно, на основе разделения их функций. Так, Стрибог считался дедом и повелителем ветров, а также вообще всех воздушных стихий. Сварог же почитался как бог небесного огня, олицетворение неба и Вселенной. Но в то же время по данным разных источников Дажьбог (то есть Солнце) называется сыном то Стрибога, то Сварога10. Возможно, именно это мифологическое представление о боге неба и ветров как об отце солнца обусловило то, что ветер выступает как сила способная управлять солнцем. Но, несмотря на подчиненное положение солнца по отношению к ветру, вместе они оказываются противопоставлены ночи (подробнее противопоставление солнца и ночи будет рассматриваться ниже). Таким образом, слово «ветер» в данных контекстах приобретает положительную коннотацию, вследствие чего ветер воспринимается как разрушительная, но светлая стихия, ибо разрушает он лишь для того, чтобы свет (солнце) восторжествовал над тьмой.

В следующих примерах ветер или выступает как «союзник» солнца (появляется с его восходом), или становится его предвестником и даже создателем: Ведь я предупреждал, что на рассвете будет ветер («Доктор Франкенштейн»); Надо мной и тобой / Ветры пенят восход, / Не тревожься, не плачь, / Вот-вот - и солнце взойдет («Печать зверя»).

Зеленые страницы

В отдельных случаях место появления или направление ветра связано с востоком (то есть со стороной восхода солнца): Где восток напоил молоком кобылиц кочевника-ветра («Стерх»); Ветер больших перемен / Дует на восток («Ветер перемен»).

Связь солнца с движением времени образует следующий концептуальный смысл. Почти во всех собранных нами контекстах эксплицитно или имплицитно присутствует темпоральная семантика, причем солнце может выступать и как объект темпоральной характеристики, и как мера, показатель времени. Например: Солнцу время, луне часы («Красное на черном»); Видел сотни солнц / И тысячи лун («Я шел, загорался и гас...»); Ведь мне не пристало жить по солнцу, / Пока темно, пока нет яркого огня («Ночные окна).

Особую значимость для К. Кинчева имеют те периоды суточного и годового цикла, в которые солнце набирает свою силу и характеризуется наибольшей активностью: утро, рассвет, заря, восход, день, весна, лето. Так, с восходом солнца связываются надежды на перемены. Наступление весны и лета как периодов наибольшей активности солнца также воспринимается как время перемен, как время обновления и пробуждения природы. Приведем несколько примеров: Но если все же в одну из ночей / Кто-то из тех, кто в огне, / Поманит петлей - / Пой! / Пой до рассвета, до бурных лучей, / Пой, пока утро не вытянет душу из дыр / Этих мертвых очей («Солнце за нас»); Лысые поляны да топи в лесах, / Это пляшет по пням весна. <...> Кыш, паскуда! Черная ночь! / Нынче солнце да масленица! <...> Жги! Жги, красное! Жги меня! Жги! / Жги, чтобы ожил я! («Жар бог шуга»); Солнцеворот / Вышел в июнь, / Небо открыло глаза. / Солнцеворот / Лето зажег, / Скоро начнется гроза («Солнцеворот»).

Известно, что существует два представления о времени: как о циклическом (повторяющемся) и как о линейном (неповторяющемся). Для К. Кинчева значимым оказывается именно циклическое время. Так, в следующих контекстах подчеркивается, что ночь обязательно проходит и всходит солнце, закат сменяет зарю, лето является «дверью» из весны в осень, но весна всегда снова следует за осенью. Эти смены времен суток и года являются закономерными и естественными и воспринимаются как бесконечный процесс. В связи с этим земное бытие человека, который является частью этого мира, не воспринимается как конечное, а - по аналогии с природными циклами -лишь как этап, предполагающий возрождение для новой жизни. Поэтому движение времени вызывает у лирического героя не отрицательные эмоции, а только успокоение и радость. Как над миром заря, / Солнца ясная дочь, / Успокоит меня, / Лишь только кончится ночь. / Надо мной и тобой / Ветры пенят восход, / Не тревожься, не плачь, / Вот-вот - и солнце взойдет («Печать зве-

ря»); Ясен день, / Ночь светла, / В сердце солнца лучи - / От весны / К осени / Золотые ключи («Солнцеворот»); Вольница-ветер, / Солнце в осень уводи, / Брось весною в разгул! («Ветер»); Я иду навстречу заре, / Я так этому рад. / Я иду навстречу заре, / Чтобы вновь увидеть закат («Го-ризонт»).

Связь солнца с движением времени также имеет мифологическую основу. Славяне-язычники считали Дажьбога учредителем солнечного календаря и в зависимости от активности солнца делили год на активную (весна, лето) и пассивную (осень, зима) части. А праздники, посвященные Солнцу, были наиболее почитаемы и всегда отмечались коллективно и с большим размахом. К ним относятся зимний солнцеворот (25 декабря), Масленица (праздновалась изначально в дни весеннего равноденствия, 20-25 марта, но с принятием христианства была перенесена на конец февраля -начало марта, так как веселый и даже несколько разнузданный характер языческих масленичных обрядов не мог совместиться с христианским Великим постом), летний солнцеворот (21 или 22 июня), совпавший позднее с днем Ивана Купалы (ночь с 23 на 24 июня). То, что эти праздники приурочены к трем из четырех основных солнечных фаз, свидетельствует, что для славян-язычников солнце связано с идеей Времени11.

Следующий концептуальный смысл исследуемого концепта формируется на основе противопоставления солнца и ночи.

Во многих контекстах в оппозиции по отношению к солнцу выступает ночь и сопутствующие ей атрибуты: луна, звезды, мрак, сон, муть-темень и т.п. Например: Солнцу время, луне часы («Красное на черном»); Кыш, паскуда, черная ночь! / Нынче солнце да масленица! («Жар бог шуга»); Но Солнце всходило, чтобы спасти наши души. / Солнце всходило, чтобы согреть нашу кровь. / Сторожа продолжают спать, но сон их явно нарушен («Солнце встает»); Но если все же в одну из ночей / Кто-то из тех, кто в огне, / Поманит петлей - / Пой! / Пой до рассвета, до бурных лучей,! Пой, пока утро не вытянет душу из дыр / Этих мертвых очей («Солнце за нас»); А над всей землей / Солнца нет сто лет, / Только ночь да разорванных звезд / Клочья! («Дурак и солнце»).

При этом ночь у К. Кинчева так же, как и солнце, часто наделяется признаками и свойствами живого существа и выступает активно действующим субъектом, на что указывают сочетающиеся с лексемой «ночь» предикаты лупить, плевать, хохотать, плясать: И ночь лупила в стекло залпами снега, / Ночь плевала в лицо черным дождем. / Ночь хохотала, кружа и сбивая со следа, / Мы хранили огонь, но не видели, с кем мы идем («Солнце встает»); Пляши, черная ночь, / Под бубен зари! («Жги-гуляй»),

Обращает на себя внимание и то, что «союзниками» ночи в текстах К. Кинчева выступают

разные демонические персонажи: демоны (тусклых квартир), бес, черти, ведьмы и т. п. Например: И демоны тусклых квартир цедили из ран нашу боль. / Сулили нам сытые кухни, лизали луной («Солнце встает»); На краю небес / Вырывает бес / из волос репьи-мраки. / Да блюет на свет / Звездами побед, / беса не унять в драке («Дурак и солнце»); Чертей, как братьев, лизал взасос, / Ведьмам вопил: «Ко мне!» / Какое тут Солнце? Какой Христос?! / Когда кончаешь на суке-Луне! («Новая кровь»).

Таким образом, ночь у К. Кинчева, по крайней мере, в тех контекстах, где она противопоставляется солнцу, имеет явно отрицательную оценку. Эта оценка приобретается за счет использования в контекстах со словом «ночь» экспрессивной, эмотивной и оценочной лексики: лупить, плевать, хохотать, паскуда, сука-Луна и т. п., а также за счет введения в контекст отрицательных мифологических персонажей.

Противопоставление солнца и ночи не является собственно индивидуально-авторским представлением, но имеет мифологическую основу. По древним верованиям, ночь - это время максимальной активности нечистой силы, время наиболее опасное для человека, оставшегося без покровительства (защиты) Дажьбога-Солнца. Противопоставление солнца и ночи можно считать частной реализацией противопоставления света и тьмы, а шире - противопоставления добра и зла, которые наряду с противопоставлениями верха и низа, правого и левого, жизни и смерти, космоса и хаоса и т. п. являются архетипическими оппозициями в мифологической модели мира12.

Отметим также, что для лирического героя К. Кинчева вообще характерно стремление к свету, что подтверждают следующие контексты: Я предпочитаю свет («Мы вместе!»); Я прошу света («Компромисс»); Все тропы легли на свет («Я играю в войну»); Сегодня я открыт, сегодня я иду на свет («Ночные окна»).

Итак, с одной стороны, выделенные концептуальные смыслы сформировались на основе ментальной обработки данных сенсорного опыта. Так, например, они могут отражать результаты таких ментальных процессов, как сопоставление (связь солнца с огнем, с движением времени), противопоставление (солнце противопоставлено ночи) и др. С другой стороны, наличие данных концептуальных смыслов предопределено культурным контекстом.

Таким образом, обращение к историко-культурному контексту позволяет обнаружить влияние мифологических представлений на формирование концепта «Солнце», репрезентированного в текстах К. Кинчева, что дает возможность наиболее полно описать содержание данного концепта, а также выявить его национально-культурную специфику.

1 Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 2001. С. 49.

2 Бабенко Л.Г., Васильев И.Е., Казарин Ю.В. Лингвистический анализ художественного текста. Екатеринбург, 2000. С. 80.

3 См.: Маслова В.А. Лингвокультурология. М., 2001.

4 Бабенко Л.Г., Васильев И.Е., Казарин Ю.В. Цит. соч. С. 67.

5 См.: Стернин И.А. Методика исследования структуры концепта // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. Воронеж, 2001. С. 58 - 65.

6 См.: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1997; Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. М., 1991.

7 Афанасьев А.Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. М., 1986. С. 152-153.

8 См.: Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. М., 1991.

9 См.: Рыбаков Б.А. Цит. соч.

10 См.: Шапарова Н.С. Краткая энциклопедия славянской мифологии: Около 1000 статей. М., 2001.

11 См.: Рыбаков Б.А. Цит. соч.

12 См.: Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. М., 1991.