Л.П. Дронова

ОТКУДА ПРИШЛО ДОЛЖНОЕ?

(К ПРОБЛЕМЕ ЯЗЫКОВОГО ОТРАЖЕНИЯ ЕВРОАЗИАТСКОГО КУЛЬТУРНОГО ДИАЛОГА)

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда,

грант 05-04-04141а.

Рассматривается языковая история понятия «долг». Это уходящая в глубь тысячелетий история является результатом взаимодействия культур в процессе развития праславянского этноса в условиях поликультурного пространства.

«Всякий человек, обладающий нравственным чувством, постоянно ощущает себя чьим-то адресатом -не в том смысле, что он галлюцинирует, а в том смысле, что он внимает некоему тайному беззвучному голосу, воспринимаемому внутренним ухом. Это нечто, лежащее вне желаний, способное иногда подавить или возбудить желание. Так слово (Логос) имеет тенденцию стать слуховым образом, символизирующим правильность, Должное, что придает смысл суждениям морали» [1. С. 105-106].

Как и когда происходило становление нравственного мерила, того, что мы называем «нравственный долг»? Какие следы этого процесса сохраняет язык и что может сообщить его именование?

Трудно представить себе язык, в котором не была бы выражена категория долженствования. В русском языке основными средствами ее выражения являются предикаты должен, обязан, следует, надо, нужно, необходимо. Одни из них появились сравнительно недавно в русском литературном языке, другие имеют давнюю историю. Особое место среди модальных модификаторов занимает представленный единичными употреблениями в древнерусском языке предикатив должно (дължьно), соотнесенный генетически и функционально с кратким прилагательным долженъ, специфика которого - функционирование в конструкциях с прямым субъектом действия (имеющим в предложении грамматическую роль подлежащего). На фоне других лексических модификаторов модальности (в безличном употреблении подобати, достояти, довлкти, предикативы л'кпо, добро надоб'к, тр'кб'к, нужьно и др.) важно в данном случае то, что почти во всех отмеченных исследователями примерах употребления долженъ [2. С. 61] субъект действия выражен местоимением 1-го лица, соответственно, благодаря этому акцентирована активность позиции субъекта относительно понимания им своего долга, обязанности выполнить действие (1208 г.: Что аще есть любезно вамъ, просите у мене, долженъ бо есмь вамъ дарова-ти вся благая [3. Вып. 4. С. 303]). Этим древнерусский язык отметил новый уровень отношений в социуме (не только безличное ‘надо’, ‘нужно’, ‘требуется’, ‘подобает’, исходя из жизненно важной потребности человека или принятой нормы в общине, в роде, но и ‘должен’ как личный долг перед другим/другими), вероятно, связанный с формированием «писанных» законов общества, с расслоением общества по имущественному признаку и появлением денежного эквивалента товара, услуг.

Слово долг в значении ‘задолженность’ имеет аналог - др.-рус. заимъ/заемъ ‘взятие или ссужение чего-либо в долг’, ‘то, что взято взаймы-, а также ‘залог, материальное обеспечение займа’. Ясность внутренней формы этого слова поддерживают его лексикосемантические связи, ср. заяти/занимати ‘взять, забрать рукой что-либо’, ‘занять, взять себе, в свое пользование’, ‘взять в долг’, заимникъ ‘лицо, давшее или взявшее взаймы, в долг’, заимная (заемная) кабала (письмо, память) - ‘документ, фиксирующий условие займа хлеба, денег и т.п.’ [3. Вып. 5. С. 191, 201-202].

Типичные для слова долг контексты, лексико-семантические связи (значения производных слов), а также истолкование его через семантически близкие заимъ/за-емъ, взаймы и обязанность позволяют определить границы семантики слова долг, которая схематически может быть представлена как состоящая из двух частей: первая - ‘получение в пользование’, вторая - ‘(влекущее за собой) обязанности/обязательства’. Первую часть эксплицитно выражает заимъ/заемъ (взятое/данное взаймы), производное от заяти/занимати ‘взять себе, в свое пользование’, вторую - лексема обязанность, восходящая к глаголу обязати (из *об-вязать) в значениях ‘обвязать, обвернуть что-либо (чем-либо)’, ‘привязать, завязать’, ‘связать каким-либо обязательством, вынудить делать что-либо’ (ср. поэтому др.-рус. должникъ - это ‘должник/кредитор’ и ‘тот, на ком лежит какая-либо обязанность’, а заимникъ только ‘лицо, давшее или взявшее взаймы, в долг’ [3. Вып. 4. С. 302; Вып. 5. С. 202]).

Как, когда, при каких обстоятельствах произошел этот скачок в развитии социальных отношений славянского общества (видимо, праславянского периода), судя по данным языка? Попробуем на это взглянуть, используя как «меченый» атом историю и генетические связи слова должный (долг), поскольку в ряду лексических модификаторов семантика именно этой лексемы наиболее отчетливо отразила появление «личностного» компонента в осмыслении категории необходимости.

Древнерусское должный (длъжьный, дължьный, дълъжьный) - прилагательное, производное с суффиксом -н- (-ьпъ-) от существительного долгъ (дългъ, длъгъ, дълъгъ) ‘взятое или данное взаймы (преимущественно о деньгах); то, что надлежит выплатить’, ‘задолженность’, ‘дань’ (ХП-ХШ вв.: Дълъжьници бо есмъ, и сладъцк отъдаю дълъгъ). Позже слово долг встречается в текстах и во втором значении - ‘обязанность’ (XVI в. ~ 1452 г.: Билъ челомъ и докучалъ твердо, по своему святительскому долгу, чтобы сынъ мой князь велики... своихъ воеводъ послалъ нат'кхъ безбожныхъ;

ср. выражения долгъ общедательный ‘смерть’, общаго естества долгъ отдати ‘умереть’. XV в.). Производное дължьнъ продолжает и развивает оба эти значения: с одной стороны, это ‘имеющий долги’ (1282 г. ~

XII в.: Аже кто многымъ долженъ будешь... а опять начнеть не дати... гости кунъ ему... то вести и на торгъ и продати и; 1228 г.: И даде вс-кмъ людемъ б'кднымъ и должнымъ лготы на пять лктъ дани не платити) и ‘человек, обремененный долгами’, ‘долговой, взятый в долг’, (с XIII в.) ‘платящий подать’, с другой стороны, это ‘обязанный (что-либо делать)’, ‘грешный’, дължьный - ‘подобающий, надлежащий’, ‘обязательный’, ‘неизбежный’ (XV в.: А мы быхомъ теб'Ь длъжную честь въздали; должный смерти ‘осужденный на смерть’ и другие примеры). То же самое наблюдаем в семантической структуре др.-рус. дължьникъ, имеющем значения ‘должник’ (XII-

XIII вв.: Дъва дълъжника б'каста... единъ дълъжьнъ пятию сотъ сребрьникъ, а другыи пятию десятъ), ‘кредитор’, ‘сборщик дани’ и ‘тот, на ком лежит какая-либо обязанность’ (1426 г.: .. .и сего ради должници есте ра-ботати господеви, а не челов^комъ). Использующееся в то же время слово должбитъ (длъжьбитъ, дължьбитъ) известно только в значениях ‘должник’, ‘заимодавец, кредитор’ (1282 г.: ...а пьрвии дължьби-ти начьнуть ему запинати, не дадуче ему кунъ, то вести и на торгъ и продати и). Другие производные уже разделяют долг как ‘взятое/данное взаймы’ и ‘долг/ обязанность’ (ср. долговой, долговые деньги, долговая бумага и пр. и должность ‘долг, обязанность’, ‘требование, обязательство, вытекающее из чего-либо’ и т.д.) [3. Вып. 4. С. 295-296, 301-303]).

В дальнейшей истории русского языка слово долг в значении ‘взятое/данное взаймы (чаще о деньгах)’ и долг ‘обязанность’ настолько разошлись в сфере употребления, что неявным становится их генетическое тождество. Тем не менее связь обоих значений не вызывала сомнения еще у В.И. Даля: «Общий долг человека вмещает долг его к Богу, долг гражданина и долг семьянина, исполнением этих обязанностей он в долгу, они составляют долг его, как взятые у кого взаймы деньги или вещи, или все то, чем обязан он, по обещанию или какому-либо условию» [4. Т. 1. С. 1146-1148]. В современном русском языке разные значения слова долг начинают восприниматься как омонимы. Это отразила лексикографическая практика: например, в словаре С.И. Ожегова [5. С. 167] дается долг 1 (о долге, в долге, мн. нет) ‘то же, что обязанность’ и долг 2 (о долге, в долгу, мн. -и, -ов) ‘то, что взято взаймы (преимущ. деньги)’.

Формирование объема значения ‘обязанность’ у слова дългъ в древнерусском происходит явно не без влияния старославянского, где длъгъ - это ‘долг’, ‘расчет’ и ‘грех’ (ср. по длъгоу и по чьсти ‘надлежащим образом’; длъжьнъ быти ‘должен, обязан быть’ [6. С. 189]), что вполне объяснимо из основной проблематики старославянских текстов, актуальности в них, прежде всего, нравственной сферы. Поэтому закономерно, что долг в значении, определяемом как ‘обязанность’, есть обозначение моральной нормы, специфика которой заключается в том, что она мыслится как существующая изначально. Именно так понимается слово долг: как внутреннее

нравственное мерило, существующее у человека независимо от его воли. В.И. Даль определил отличие долга от обязанности по характерной для обозначающих их лексем сочетаемости: «долг налагается, обязанность заключается; долг человечества, обязанность по службе; долг - более общее, обязанность частная, личная; долг невольный, обязанность условна» [4. Т. 1. С. 1146-1148]. Разница в концептуальной отнесенности семантики долга и обязанности (и, соответственно, неточность в передаче значения слова долг) отмечена в работе, посвященной концепту долга в поле долженствования: « .обязанность - нечто условное, определяемое социальными конвенциями, связанное с местом в социальной структуре..., <...> обязанность - это позитивная, а не моральная норма (по фон Вригту). <.> Свои обязанности надо просто знать., долг важно осознавать или чувствовать...» [7. С. 19].

Семантическое развитие слова долг, подобное произошедшему в древнерусском и старославянском, свойственно не всем славянским языкам: функционально-семантически совпадает с русским долг только болгарское дълг и с.-хорв. дуг, также имеющие значения ‘взятое в долг’ и ‘обязанность’. В других славянских языках (укр., блр., словен., чеш., слвц., пол., лужиц.), продолжающих праслав.*ёъ1§ъ, за этим словом закрепилось только значение ‘взятое/данное взаймы (о деньгах)’, а значение ‘обязанность’ удерживают явно собственно славянские образования (с ясной внутренней формой) - укр. обов'язок, повинтсть, блр. абавязак, чеш. роутпо81, /ауа/ек и т.п. (или наблюдаются расхождения в семантике производящего и производного, ср. пол. Ши§ ‘взятое взаймы и подлежащее возвращению (чаще - деньги)’ при пол. Шшпу ‘должный, должен’, ‘обязанный’ и ‘долговой’) [8. Т. 1. С. 261].

Повинность, выступающая в древнерусском и некоторых других славянских языках как синоним слову обязанность (второе его значение - ‘причина, вина’), производно от повинный ‘виновный, виноватый’, ‘заслуживающий’, ‘подвластный, покорный’ (сущ. повинные мн. ч. - ‘подданные’), которое в краткой форме имело значение ‘обязан, должен’ (1591 г.: И язъ, покам'кста живъ буду, вашему царскому величеству за такое жалованье повиненъ служить). Мотивационные отношения в семантической структуре этого прилагательного, появление в его семантике компонента долженствования становится понятно при обращении к производящему вина, его генетическим связям. Древнерусское вина имеет одновременно значения ‘причина, основание’ (коея ради вины ‘почему, по какой причине’), ‘вина, проступок’ и ‘осуждение, наказание’ [3. Вып. 2. С. 178-179]. Происхождение слав. *ута определяется неоднозначно. А.А. Зализняк, вслед за Э. Леви и Р. Якобсоном, предполагал заимствование из иран. *утаИ (ср. ср.-иран. ута? ‘грех’, перс. §ипаИ ‘вина, проступок, грех’) [9. С. 41]. Внутриславянское объяснение связывает слово вина с воинъ, воевати, война. Полагают, что праславянская форма *ута возникла вместо *уепа (возможно, под влиянием форм типа др.-рус. повинути(ся) ‘покорить(ся)’, где ви- закономерно) и она является продолжением корня *иоь (<и.-е.*иеь : *иоь ‘гнать, преследовать’, ср. др.-рус. вои

‘воин’ и др., литов. уатоИ ‘ругать’, диал. уата ‘ошибка’, лтш. уата ‘вина’, уато1 ‘винить’, инд. уеИ ‘преследует’ [8. Т. 1. С. 151; 10. Т. 1. С. 316]) и, таким образом, ‘вина/проступок’ реализуется как ‘причина (преследования)’, а ‘ответственность/наказание’ - ‘цель и результат (преследования)’. Второе решение согласуется с функционально-семантическими особенностями производного от вина - повинность (обращенность семантики в сферу морально-этическую и экономическую), демонстрирующего архаическую модель осмысления понятия «долг», аналогичную представленной в германских языках (ср. нем. БсИиМ ‘долг, обязательство; вина’ и др., о них ниже).

Таким образом, семантический компонент ‘принуждение’, продуцирующий семантику долженствования, оказывается во всех рассматриваемых лексемах: в лексемах обязанность/обязательство он выражен внутренней формой слова (‘то, что «обвязывает» и сковывает желания субъекта’), в семантике слов долг и заимъ/за-емъ - имплицитно (в слове долг из-за неясности внутренней формы, в заимъ/заемъ в силу актуализации внутренней формой момента/акта получения в пользование = ‘заиметь что-то’, а обязательство/принуждение -это следствие использования/владения (чего-то, чем-то) в определенных социально-экономических условиях). Семантика повинности, вероятно, изначально связана с обозначением такого типа обязательства/принуждения, который соответствует деянию, ставшему причиной чего-то плохого, нарушающего обычаи.

Актуализация разных признаков/источников возникновения обязательств/принуждения в семантике рассмотренных лексем, вероятно, является следствием их соотнесенности с разными этапами становления социально-экономического облика праславянс-кого единства. Для сравнения в этом аспекте недостает «автобиографии» слова долг, нужны его «биографические» данные.

Фактов-свидетельств начального периода жизни слова долг мало. Как слово с недостаточно ясной этимологией оно имеет несколько версий своей «предыстории». Причем несовпадение отмечается как в определении круга родственных слов, так и в интерпретации его возникновения. Одни исследователи видят здесь заимствование в праславянский из германских (готского) языков, ссылаясь при этом на имевший место в первые века нашей эры тесный контакт носителей восточногерманских и праславянских языков, на появление в славянских языках в результате этих отношений таких слов, как русское меч, шлем, лекарь, хлеб и др. [11. Вып. 1. С. 244; 12. В-108]. Другие, например [13], обращают внимание на изолированность гот. ёи^ в германских языках и общеславянский характер *ёъ^ъ, поэтому предполагают обратный порядок заимствования - из славянских в германские. По мнению третьих, допустимо родство славянского слова как с готским ёи^, так и с др.-ирл. ‘я

заслуживаю, я имею право’, ё^её ‘закон’ (<*Ш§-), ср.-вал. ёу1её ‘долг’. Основным аргументом в этом предположении выступает закономерность реализации индоевропейского 1-слогового, представленного как -Н- в кельтских языках, -и1- в готском, ъл-/-лъ- в сла-

вянских, исходя из этого реконструируется индоевропейская праформа со слогообразующим -l- - *dhlgh-[8. Т. 1. С. 261 и др.; 10. Т. 1. С. 524; 11. Вып. 1. С. 244; 12. D-108 со ссышкой на D’ Arbois de Jubainville: заимствование германского слова из кельтских языков необязательно; 14. С. 270-271 (^.^^hlgh-)].

О.Н. Трубачев поддерживает вариант исконного происхождения этого слова, ссылаясь на то, что в понятие долга включался срок, и сближая долг и долгий, имеющих формально сходные праформы [13. С. 89; 15. Т. 1. С. 188-189; 16. С. 57; 17. Вып. 5. С. 180]. Хотя на самом деле формальное различие есть, об этом свидетельствуют разные по долготе нисходящей интонации рефлексы индоевропейского слогообразующего -l- в сербском языке: дуг ‘взятое в долг’, ‘обязанность’ и дуг длинный, долгий, т.е. сербский отражает исходное расхождение по долготе -l-. О.Н. Трубачев это различие рассматривает как показатель словопроизводных отношений на ранней стадии формального тождества имени и древнего прилагательного.

Оставаясь на почве языковых фактов, видим, что «путаница» относительно того, откуда пришло слово долг (из германских в славянские или из славянских в германские), не случайна. Биографии гот. dulg- и слав. *dblgb отличаются только степенью распространенности: одно - общеславянское, другое - только восточногерманское, зафиксированное в готском. Функционально-семантически они близки, терминологичны, отражают начальные этапы становления социально-экономической, социально-правовой терминологии (при этом не прослеживаются лексико-семантические, внетерминологические связи). Оба в рамках выражаемого понятия противопоставлены (и сближены) с другими языковыми знаками, вероятно, отображающими иные грани, иные уровни того же понятия. На синонимизацию древнерусского дългъ и заимъ/за-емъ, обязанность, повинность (аналогично в общеславянском) мы указали выше.

В готском языке *dulgs представлено немногочисленно, известно только в форме родительного падежа dulgis в составе особого выражения dulgis skulans (перевод формы мн. ч. creojeiKtaai) и как первая часть сложного слова dulgahaitja ‘кредитор’ (ср. др.-рус. дължьникъ ‘должник’, ‘заимодавец’, с.-хорв. дужниик ‘должник’, ‘кредитор, заимодавец’, пол. dluznik ‘должник’, (стар.) ‘кредитор, заимодавец’). Таким образом dulgs имело оппозицию со skuldo ‘долг’, причастием от глагола skulan ‘быть должным, долженствовать’ при skula ‘должник’. Это, в свою очередь, общегерманские образования, представленные во всех германских языках, ср. др.-исл. skulu ‘быть должным, быть вынужденным’ (в совр. исландском модальный глагол с широким спектром модальности - долженствование, приказание, скрытая угроза, возможность, вероятность, передача косвенной речи), то же др.-фриз. skela, др.-сакс. skolan, др.-англ. sculan (совр. -англ. shall - вспомогательный глагол, образующий будущее время); древневерхненемецкое s(k)ulan, формально вариативное, преобразуется в ср.-в.-нем. период в soln, ср.-н.-нем. s^en, совр. нем. sollen - модальный глагол, сопоставимый по спектру модаль-

ности с исл. skulu. Отглагольное имя также широко известно в древнегерманских языках в значении ‘долг, вина’ (др.-исл. skuld, skyld, др.-англ. scyld, др.-фриз. skelde, др.-сакс. skuld, др.-в.-нем. sculd(a), ср. совр. -англ. should ‘должный’, нем. Schuld ‘долг, обязательство, вина’). Общегерманская форма *skul- продолжает в нулевой ступени огласовки индоевропейский корень *(s)kel-, надежно засвидетельствованный своими производными в балтийских языках (с s-mobile и без него) - литов. skeleti ‘быть должным, виноватым’, skola ‘долг’, kalte ‘вина’, skolingas ‘должен’, др.-прус. skellants ‘должный, виноватый’, skallisnan ‘долг, обязанность’ при skilti ‘раскалываться, распадаться’ [18. С. 313; 19. Т. 2. С. 1247, 1306].

В этой балто-германской изоглоссе значение ‘долг’ соседствует с ‘виной’, что сопоставимо с др.-рус. (слав.) повинность, вина, составляющими славяно-балтийскую лексическую изоглоссу (см. выше). Существование такой семантической модели в балто-славяно-гер-манском ареале, модели, представленной явно исконной лексикой, свидетельствует о становлении понятия долга в условиях неразвитых товаро-денежных отношений и общинной/племенной собственности, когда обязательства, долг возникали как следствие проступка, причинения серьезного ущерба, а взаимообразное получение вещи не требовало строгой регламентации (ср. др.-рус. съсуда ‘заем, ссуда’, перв. ‘наделение, присуждение’, с.-хорв. посудити ‘ссудить, дать взаймы’ при однокорневом греч. ouv8^ kh ‘соглашение, договор’, ои v8hma ‘соглашение’ [10. Т. 13. С. 741]). Развитие социально-экономических отношений, включение в понятие долга денежных обязательств привело к усложнению семантической структуры прежних языковых знаков со значением ‘долг’ в балтийских и большей части германских языков. То, что это происходило в условиях распада германской общности, развития частной собственности, наглядно показывает ситуация в западной части германского мира, где англ. ought ‘следует, должно’ является причастием от глагола owe ‘быть должным, обязанным’ (др.-англ. agan, ahte), однокорневое прилагательное own ‘свой, собственный’, глагол own ‘владеть’ при гот. aigan ‘иметь’, aih ‘я имею’, нем. eigen ‘собственный, свойственный’, eignen ‘подходить, годиться’ и т.п. (индо-иранские соответствия имеют значения ‘мочь, быть в силах, владеть’) [19. Т.1. С. 266; 20. С. 123].

Учитывая изолированность и особенности семантики, терминологичность гот. *dulgs и слав. dblgb, широкую представленность кельтских соответствий в нетерминологической лексике, нельзя не согласиться с мнением Э. Бенвениста, изучавшего понятие «ссуды» и «долга» в германских языках: «Слово skulan само по себе, как и его производные, не могло обозначать специально денежный долг; и чтобы точно обозначить этот смысл, пришлось прибегнуть к заимствованию из ирландского языка имени со значением “долг”. Поэтому возникает впечатление, что лексика готского языка была довольно плохо дифференцирована в части денежных отношений, когда нужно было обозначить ссуду или заем в правовом контексте» [21. С. 136].

Осмысление понятия обязанность/долг с включением в него представления о денежном долге, очевидно, следует искать там и тогда, когда в ареале расселения предков славян появились товаро-денежные отношения, стала производиться чеканка монет и возникли тесные контакты с кельтами. Судя по всему, это время культуры подклешевых погребений, культуры, с существованием которой связывают ранний этап эволюции праславян (временные границы культуры -400-100 гг. до н. э.) [22. С. 101-103]. Именно на этом этапе, особенно во II в. до н. э., на развитие культуры подклешевых погребений оказывает мощное воздействие яркая кельтская культура латена (У-! вв. до н. э.). Яркая, по оценке известного специалиста по археологии и этногенезу славян В.В. Седова, потому что ее достижения в области европейской металлургии и металлообработки стали основой развития всей последующей металлургии Центральной Европы, высок был уровень кузнечного ремесла кельтов, бронзолитейного и ювелирного производств, значительны успехи в деревообработке (в среднем латене был изобретен токарный станок), гончарном производстве и изготовлении стекла, начиная с V в. до н. э. в кельтском мире развивается художественное ремесло (украшения, лицевые маски, роскошная орнаментация оружия, столовой посуды, повозок, каменная скульптура и др.) [23. С. 79-88; 24. С. 56].

Экспансия кельтов началась из рейнских и верхнедунайских земель, и к середине IV в. до н. э. кельты достигли Среднего Подунавья, затем вторглись в земли иллирийских и фракийских племен, позднее осели в Нижнем Подунавье и отдельными группами в верховьях Днестра. В процессе расселения кельты легко смешивались с местным населением, но всюду распространялась латенская культура кельтов [23. С. 79 со ссылкой на работы польских, чешских, немецких, венгерских археологов]. В начале III в. до н. э. часть кельтов пересекла Судеты и поселилась на плодородных землях Силезии. Во II в. до н. э. другая группа кельтов преодолела Карпаты и одна часть их продвинулась в Силезию, а вторая расселилась в верхнем течении Вислы, среди проживающего здесь славянского населения [23. С. 79].

Экономическое развитие кельтского общества потребовало чеканки собственных монет (ранние монеты подражали македонско-греческим). Со II в. до н. э. монеты чеканились из золота и серебра, реже из меди и бронзы во многих пунктах обширного кельтского ареала, поэтому в разных областях они были своеобразными, отражая племенные особенности кельтов. Кельты, расселившиеся в землях севернее Карпат, были полностью ассимилированы славянами в конце I в. до н. э. В Малопольше известен целый ряд кель-тско-пшеворских памятников, отражающих этап ассимиляции кельтского населения. На славянской территории обнаружено немало золотых и серебряных кельтских монет [23. С. 88].

Восточногерманские племена (готы, гепиды, бургун-ды, лугии, вандилии и др.), по сведениям античных авторов и раннехристианских авторов (Плиний, Тацит, Птолемей, Иордан и др.), в I-II в. н. э. расселились в ареале пшеворской культуры (наследницы культуры

подклешевых погребений), соответствующей, по Ф.П. Филину, среднему этапу эволюции славян. В результате в Мазовии, Подлясье и на Волыни складывается вельбарская культура, существование которой отмечается здесь в течение двух столетий, до последних десятилетий IV в. н. э. Процесс взаимодействия между аборигенами и пришлыми племенами имел сложный характер: в ряде регионов пшеворское и вельбарское население жило раздельно, чересполосно, в других -сразу отмечается их смешение [23. С. 146].

Как же соотносятся эти культурно-исторические факты с языковыми? Ситуацию с распространением интересующего нас термина в готском и славянских языках мы охарактеризовали выше. Обратимся к кельтскому материалу. И хотя это свидетельства других кельтских языков, из иного региона, иного языкового окружения, но, думается, это в данном случае не столь принципиально, учитывая специфику интересующего нас понятия и отсутствие подобного языкового знака в других соседних с кельтскими языками (нет и в других языках индоевропейского ареала). Если в готском и славянских мы видим как исходное существительное dulgs, долг (и его дериваты в славянских языках) в значении ‘взятое/данное взаймы’ -‘долг (денежный)’, в славянских ‘долг (вообще, любой), обязанность’, то в кельтских языках наблюдаем иную картину: лексема со значением ‘долг’ включена в круг генетически близкой лексики, семантическое поле которой позволяет увидеть, во взаимодействии с какими понятиями формировалось понятие «долг». Родственным др.-ирл. dliged ‘закон’ считается др.-ирл. dlig-, dleg- ‘иметь право на что-либо, заслужить’, ср.-вал. dly-af, dylyaf ‘я имею право на, я уполномочен’ и dlyet, dylyet ‘заслуга’, dyle, dele ‘долг, право’, нов.-вал. dylwn ‘я должен бы’ и dyled ‘долг’ (от более древнего dylyed ‘требование, право’), ср.-брет. dellit ‘иметь право на’ и брет., леон. dle, ваннск. dele ‘долг’, dleout ‘быть должным’ [12. Р. 107108; 16. С. 29, 57, 128, 418]. В семантической структуре однокорневых слов значение ‘долг’ коррелирует с ‘закон’, ‘право’, ‘заслуга’. То есть здесь в понятии долга акцентируется правовая регламентация аспекта социальных отношений (логически это можно истолковать так: долг - это по праву, по закону получаемое/возвращаемое, компенсируемое), как две стороны медали: ‘иметь право на’/‘выполнять обязательства’ (как ‘реализовать право другого человека’).

То, что в кельтских языках выражено в языковом знаке эксплицитно, через внутреннюю форму, лексико-семантические связи, в славянском *dblgb представлено имплицитно, ср. принятое истолкование долга как взятое взаймы и подлежащее возвращению или возмещению (деньги или что-либо другое). Такое различие в степени прозрачности может быть истолковано как свидетельство исконности кельтских лексем со значением ‘долг’ и заимствованного характера славянских. В славянской культуре этот языковой знак был востребован, во-первых, для выражения нового здесь типа обязательств - денежных. А - как выше было сказано - именно кельты первые стали чеканить деньги в той части Европы, где проживали праславя-

не. По историко-археологическим данным, кельты почти во всем регионе были ассимилированы славянами к концу I в. до н. э. (см. выше), поэтому надо полагать, что активно переселявшиеся и расселявшиеся по этой территории во II в. н. э. восточногерманские племена могли познакомиться с новым для них понятием долга (денежным) и его выражающим словом уже у славян (или у кельтов, которые еще долгое время сохранялись в Силезии). Во-вторых, тесным взаимодействием славян и кельтов (ассимиляция предполагает период двуязычия) объясняется и сохранение в славянском эквиваленте того же мотивировочного признака, исходной семантической схемы, что и в кельтских: как второе значение у слова долг установилось обозначение внутреннего права/обязанности, внутреннего мерила, существующего в человеке независимо от его желания, воли (то, что потом получило названия моральной нормы).

Определяемая генетически заданная семантика, как кажется, не только не противоречит, но и поясняет логику развития представления о долге, структуру концепта, реконструированного на основе поведения русского слова долг [7. С. 14-21]. По мнению исследователей, специфика концепта долг, выражающая наивноязыковое представление о долге, заключается, прежде всего, в том, что «долг интимно связан с субъектом и в отвлечении от субъекта не существует, можно передать, перепоручить кому-то обязанности, но не долг». Поэтому «долгу человек повинуется, но не как раб (не бывает раб долга, подобно рабу страстей), а в соответствии со своей совестью». И, во-вторых, обращает на себя внимание «межличностный характер долга, проявляющийся в наличии у слова долг валентности разнонаправленного характера (чей долг? долг перед кем?)» [7. С. 18, 20]. Эти характеристики, определяющие структуру концепта «долг», выводятся из специфики функционирования существительного долг в русском языке и не противоречат друг другу с точки зрения современного сознания. Однако они вместе с тем имплицируют диах-ронное, историко-культурное противоречие.

Признание изначальности существования долга (априори, независимо от воли его носителя или посторонних лиц) как внутренне присущего человеку нравственного мерила (того, что определяет поступки человека и его отношения с другими людьми) делает закономерным включение в семантику долга и семантического компонента, представляющего межличностные отношения. Но в то же время такое понимание долга соотносит его с христианским истолкованием («совесть», «душа», «нравственный долг») и не отражает предшествующую дохристианскую, языческую эпоху (чего мы вправе ожидать, учитывая, что слово долг было в славянских языках и в дохристианские времена), эпоху, в которой судьба, рок, обычай определяли должное. Это осознание внешней детерминированности поведения человека выразили близкие по значению и относящиеся по происхождению к праславянским временам лексемы обязанность < *об-вязати, подобает, надобе < доба (как установленная обычаем мера, позитивная норма) (ср. словен. ёоЬа ‘пора, подходящее время’, ‘срок’, ‘возраст’, ‘способ’,

н.-луж. doba ‘удобное время, пора’, ‘сутки’, ‘время’, ‘мера, степень’ и др.). Внутренняя форма лексемы повинность актуализирует, как уже отмечалось, наиболее простое, предметное и, видимо, архаичное понимание долга/обязательств как компенсации за ранее совершенные проступки (ср. влияние этой модели и на производное *dblgb словен. dоlziti ‘обвинять, возлагать вину’).

Подобной мотивированности отношений семантики родственных слов, позволяющих видеть переход от простого к сложному, от частного к общему, нет у слова долг в славянских языках: не прослеживается закономерное продолжение из индоевропейского или образование из собственных ресурсов. Разрыв в семантической эволюции, подсказываемый историко-культурной схемой, можно рассматривать как свидетельство того, что данный языковой знак и стоящее за ним представление - результат взаимодействия славян с другой культурой, притом что эта культура, культурно-языковая среда, характер ее взаимодействия со славянской определяется как историко-археологически (о чем выше), так и лингвистически. Исторические изменения в семантике ирл. dliged могут показать его генетические связи в кельтских языках, провести внутреннюю реконструкцию, а в данном случае, по мнению известного кельтолога П. Ламбера (со ссылкой на A.O’ Kel^her^), кельтская лексика, соотносимая с ирл. dligid (act.) ‘иметь право, заслуживать’, (pass.) ‘быть должным’ и dliged ‘закон, правило, норма’, а также ‘закон, право, долг’ (*dlig-<и.-е.*dhlgh-y-e/o-), вероятно, родственна ирл. dlug, dluig ‘побуждение, motif’, ‘право, право собственности, droit, droit de propriete’, а также ‘судьба, участь, доля, destin’, ‘желание, desir’, ‘возможность, способ, moyen’ (правда, с не совсем ясной исходной формой: dluig<*dhlogh-i-?) [12. Р. D-108, 109]. По значению эта предполагаемая родственная лексема, конечно, дальше отстоит от dliged в значении ‘долг’, ‘обязанность’, но, учитывая, что это факты кельтских «островных» языков, важно отметить наличие в группе предполагаемых родственных слов иной огласовки корня, которая в качестве субстратной может объяснить «закономерные» по форме слав. *dъlgъ и гот. *dulgs.

Сложность ситуации в том, что убедительно выстраивающиеся мотивационные связи для ‘долг’ на материале предполагаемой родственной лексики в кельтских языках сочетаются с неясностью соотнесения основ dlig- и dlug-, формально-семантической изолированностью готской и праславянской форм. Дополняется обозначенная сложность отсутствием надежных соответствий в других индоевропейских языках. Сравнение с латинским indulgeo ‘быть снисходительным (indulgere debitori)’, ‘разрешать’, ‘заботиться, ухаживать (i. hospitio)’, ‘предаваться (i. dolori)’, flexuntes ‘древнее название римских всадников, находящихся на действительной военной службе’ (впоследствии - trossuli), оказалось непопулярным, оно оценивается как «ganz hypothetisch», а происхождение латинских лексем - как неясное [12. Р. 108 со ссылкой на Ernout-Meillet; 25. Т. 1. С. 694-695] (тем не менее у этой изолированной в словарном составе латинского языка лексемы формальное

тождество с готской и славянской формами слов: как будто слепок с общей формы!).

В таком случае следует внимательнее отнестись к производно-производящим отношениям в семантической структуре однокорневых образований от основы dlig-: вся эта родственная лексика связана с обозначением общих, абстрактных понятий - ‘заслуга’, ‘право’, ‘долг’, ‘закон’, ‘требование’. Встает вопрос: а с чем же связано становление понятий ‘заслуга’, ‘право’ у производных dlig-? Посмотрим предполагаемые генетические связи.

Семантические структуры сближаемых П. Ламбером dlig- и dlug- совпадают лишь частично (‘иметь право’, ‘желание’, ‘возможность’, ‘способ’). В других значениях (‘судьба, ‘доля’) dlug-, dluig- (из предполагаемого *dhlogh-i-) позволяет предположить как лексическую аттракцию (из-за формального сходства), так и не исключает закономерное формо-семантическое продолжение основы *dlog- ‘раскалывать, делить’ (<и.-е *del-gh-: dol-gh- [14. С. 196]) [12. Р. 108, 109]. С другой стороны, если в случае с dlug- мы имеем дело не с закономерно соответствующими формами родственных языков, а с усвоенными из кельтских в славянские, из славянских или кельтских в готский (и лат.?), то и меняется взгляд на реконструкцию общей праформы: собственно кельтские образования могут быть как продолжением индоевропейской основы *dhlgh-, *dhlogh-, так и основы *dlg-, *dlog-, поскольку и.-е. *dh- и и.-е. *d- совпали в кельтском d- [16. С. 63]. Если учитывать возможность второго варианта в реконструкции, то получает новое решение вопрос о мотивационных связях в семантике производных рассматриваемых основ.

Дело в том, что от основы *dlog- и *dlo-n-g- (с инфиксом) со значением ‘колоть, рубить, отделять’ в кельтских языках представлена достаточно многочисленная группа производных (dluige <*dlogio- ‘раскол, раздел, отделение’, dluigid ‘раскалывает, разрубает, рассеивает’, dlongid ‘разлучает’ и др. [12. Р. 108, 109], родственных в германских др.-сев. telgja ‘резать, рубить’, др-англ. telga ‘ветка, разветвление’ (<*del-gh-; гот. dails ‘часть доля’, др.-в.-нем. teil, англ. deal и т.п. считают ранними германскими заимствованиями из праславянского [8. Т. 1. С. 239]), литов. dalyti ‘делить’, рус. делить, доля и их соответствиям в славянских языках и т.д. (^.^dai-l^dai-l- [14. Т. 1. С. 175-176, 195]).

Но что же концепт «судьба» в кельтской традиции и его вербализация? Т.А. Михайлова, обратившаяся к исследованию этого вопроса, отмечает значительное отличие кельтской традиции от древнегреческой, римской, германской: «концепт “судьбы” в кельтской традиции в конкретных своих воплощениях оказывается неожиданно смутным, неясным и мало вербализованным, что, казалось бы, противоречит тому факту, что на уровне нарративном как в ранней саговой ирландской (и валлийской) традиции, так и в более позднем фольклоре мотив предречения судьбы встречается достаточно часто». И далее: «Слова, имеющие в качестве основного значение ‘судьба’, в древнеирландском крайне малочисленны и “ненадежны”, а те лексемы, в которых данная семантика все-таки прослеживается, относятся, как правило, уже к среднеирландскому периоду

и обычно вторичны по своему образованию» [26. С. 103104]. Практически в силе остается предположение, сделанное почти 100 лет назад Э. Гвинном (1910 г.), полагавшим, что «не имеет смысла искать ясную общую концепцию Судьбы в саговой традиции. Мы можем предположить, что к периоду ее становления гэлы еще просто не дошли до стадии размышления о жизненных проблемах» (цит. по: [26. С. 104]).

Поскольку приходится согласиться с мнением, что у древних кельтов концепт «судьба» в привычном для нас понимании еще не был сформирован, особый интерес вызывает та лексика, семантический потенциал которой способен контекстуально выражать это понятие: «одним из слов, за которым, как нам кажется, уже просматривается “концепт судьбы”, может быть названо древнеирландское dal» [26. С. 108]. Как отмечает далее исследователь, в современном шотландском языке, сформировавшемся на основе северо-восточных диалектов ирландского, за этой лексемой закрепилось значение ‘судьба’ и предполагается связь dal с палатальной формой dail- (из общекельтского *dalio- ‘делить’). В этимологической практике принято выделять dal-1 (m., о-основа) с основным значением ‘часть, порция, доля’ (<и.-е.*dai-l-:*dбi-l- ‘делить’) и dal-2 (f., а-основа) с основным значениями ‘встреча, событие’ и ‘приговор, условие’ (общекельт. *datla-‘устанавливать, делать’ из и.-е. *dhe- ‘устанавливать, помещать’, ср. рус. -деть, де-ло и др. [14. С. 235]) [12. Р. 16, 17]. По мнению Т.А. Михайловой, рассматривавшей контекстные употребления dal, фонетическая близость обеих основ (dal-1 и dal-2) обусловила регулярные семантические схождения их рефлексов - взаимодействие семантики доли, удела и судьбы, ‘того, что суждено’, ‘со-расположено’, и тем не менее это все же не привело к оформлению dal как языкового знака понятия «судьба», видимо, в связи с неразвитостью общей идеи судьбы как высшей силы, управляющей жизнью человека, хотя в ряде случаев можно наблюдать становление общей семантики, когда «dal начинает обозначать именно цепь “главных моментов” в жизни человека или коллектива, некое важное событие или особые обстоятельства смерти» [26. С. 111].

Таким образом, наше предположение обращается к тому же ряду слов (даже однокорневых): семантическая структура ирл. dlug, dluig может отражать трансформацию значения ‘доля, надел’ в ‘право (на долю)’, затем ‘право (собственности)’ и ‘обязанность/ долг’ (как следствие возникающих правовых отношений). Это допущение позволяет увидеть возможность осмысления в кельтской культурно-языковой среде того, что дано судьбой как ‘доля, удел, определяющие поступки человека’ (и далее ‘долг/обязанность’, ‘совесть’), а также ‘доля, надел’ как ‘то, удержание/владение чем создает обязанности и порождает правовые отношения’. Вариант предыстории «задолженности»

в обычном смысле являют отношения лат. habeo ‘иметь, обладать’ и его производного debeo < *de+habeo ‘быть должным, задолжать’, а дословно ‘иметь (habere) нечто, что получено от (de) кого-либо’: «debeo используется в такой ситуации, когда один человек должен отдать другому нечто, что этому другому причитается, но удерживается первым и при этом не было взято в долг в буквальном смысле слова; debere значит удерживать нечто в ущерб имуществу или правам кого-либо другого» [21. С. 133] (ср. значение ‘долженствовать’ в ст.-слав. и ц.-слав. у глагола имЪпи, имамь в протвовес другой линии возникновения понятия долженствования - ‘быть виноватым’ ~ ‘быть должным’ в слав., балт., герм. языках). Безусловно, для этой версии требуется серьезная текстовая проверка в кельтских языках.

Определяемая как результат конвергентной стороны развития праславянского этноса и его языка, семантическая история и предыстория слав. *dъlgъ позволяет понять, почему предикат должен (как и обязан) своей семантикой всегда «обращен в прошлое, которое опутывает субъекта своими сетями» (в отличие от надо, нужно, необходимо, обращенных в будущее и следует -в настоящее) [27. С. 175], почему «долг интимно связан с субъектом и в отвлечении от субъекта не существует», почему он носит межличностный характер [7].

В результате проведенного анализа следует также согласиться с оценкой О.Н. Трубачевым как сомнительной попытки объяснить появление значения ‘долг’ из исходного ‘зарубка’ у производного от *del-:*dol-‘рубить’ на почве славянских языков [17. Вып. 5. С. 180]. Равным образом не находит поддержки в семантической структуре членов рассмотренной лексической группы и предположение о сближении долг и долгий на основании того, что в понятие долга включался срок [17. Вып. 5. С. 180]: следы семантики времени у предполагаемых однокорневых слов не отмечены. Эти предположения не получают поддержки и из анализа структуры концепта «долг» на основании специфики функционирования слова долг [7].

Усвоенное в результате субстратно-суперстратных отношений в евроазийском пограничье (отношений, предполагающих совместное развитие/осмысление определенной грани понятия, а не просто получение еще одного языкового знака для имеющегося понятия), именно праслав. *d^g^ «впитавшее» из исходной семантики «личностный» компонент (ср. ирл. dligid (act.) ‘иметь право, заслуживать’, (pass.) ‘быть должным’ и dliged ‘закон, правило, норма’, а также ‘закон, право, долг’), как нельзя лучше подошло для выражения христианского понимания морального (личностного) долга (но не обязанность, доба или тем более повинность), оставив в стороне долг как ‘взятое/ данное взаймы’, ‘долг (денежный)’.

ЛИТЕРАТУРА

1. Уилрайт Ф. Метафора и реальность // Теория метафоры / Общ. ред. Н.Д. Арутюновой, М.А.Журинской. М.: Прогресс, 1990. С. 82-109.

2. Ваулина С.С. Эволюция средств выражения модальности в русском языке (XI-XVII вв.). Л.: Изд-во ЛГУ, 1988. 143 с.

3. Словарь русского языка XI-XVII вв. М.: Наука, 1975-2002. Вып. 1-26.

4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. 3-е изд. испр. и доп. / Под ред. И.А. Бодуэна де Куртенэ. СПб.; М., 1903-

1909. Т. 1-4.

5. Ожегов С.И. Толковый словарь русского языка. М., 1964. С. 167.

6. Старославянский словарь (по рукописям X-XI веков): Около 10000 слов / Э. Благова, Р.М. Цейтлин, С. Геродес и др.; Под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки, Э. Благовой. 2-е изд., стереотип. М.: Рус. яз., 1999. 842 с.

7. Булыггина Т.В., Шмелев А.Д. Концепт долга в поле долженствования // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991. С. 14-21.

8. Черныгх П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1, 2. М, 1994.

9. Зализняк А.А. Проблемы славяно-иранских языковых отношений древнейшего периода // Вопросы славянского языкознания. М.,

1962. Вып. 6. С. 28-45.

10. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. М., 1964-1973.

11. Berneker E. Slavisches etymologisches Worterbuch. Lfg. 1-9. Heidelberg, 1908-1913.

12. Lambert P. Lexique etymologique de l’irlandais ancien de J. Vendryes. Lettre D. Par les soins de P.-Y. Lambert. Dublin: CNRS editions, Paris, 1996.

13. Machek V. Etymologicky slovnik jazyka ceskeho a slovenskeho. Praha, 1957. 627 с.

14. Pokorny J. Indogermanisches etymologisches Worterbuch. Bern, 1959.

15. Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. Т. 1, 2. М., 1910-1914. Вып. последний: Тр. Ин-та рус. яз. М.; Л., 1949. Т. 1.

16. Льюис Г., Педерсен X. Краткая сравнительная грамматика кельтских языков / Пер. с англ.; Ред., предисл. и примеч. В.Н. Ярцевой. М.: Иностранная литература, 1954. 534 с.

17. Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд / Под ред. О.Н. Трубачева. М., 1974-2003. Вып. 1-30.

18. Lehmann W.P. A gothic etymological dictionary. Leiden: E.J. Brill, 1986.

19. Etymologisches Worterbuch der Deutschen // W. Pfeifer etc. Berlin, 1993. Bd. 1, 2.

20. Расторгуева В.С., Эдельман Д.И. Этимологический словарь иранских языков. М.: Восточная литература, 2003. Т. 1. 502 с.

21. Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов / Пер. с фр.; Общ. ред. и вступ. ст. Ю.С. Степанова. М.: Прогресс-Универс, 1995. 456 с.

22. Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. М.; Л., 1962. 294 с.

23. Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование / Ин-т археологии Рос. академии наук. М.: Языки славянской культуры, 2002. 624 с.

24. Щукин М.Б. Кельты, германцы и исчезнувшие бастарны // Язык и культура кельтов: Матер. VII Коллоквиума (Санкт-Петербург, 29 июня - 1 июля 1999 г.). СПб.: Наука, 1999. С. 54-63.

25. Walde A. Lateinisches etymologisches Worterbuch. 3-te, neubearb. Aufl. von J.B. Hofmann. Heidelberg, 1938-1954. Bd. 1, 2.

26. Михайлова Т.А. Древнеирландское dal: к проблеме эволюции концепта судьбы // Атлантика: Записки по исторической поэтике. ATLANTICA. М.: МГУ, 2001. Вып. V. С. 103-117.

27. Кобозева И.М., Лауфер Н.И. Семантика модальных предикатов долженствования // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991. С. 169-175.

Статья представлена кафедрой общего, славяно-русского языкознания и классической филологии филологического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Филология» 15 декабря 2004 г.

Т

монографии

Картины русского мира: аксиология в языке и тексте / Л.П. Дронова, Л.И. Ермоленкина, Д.А. Катунин и др.; Отв. ред. З.И. Резанова. - Томск: Изд-во Том. ун-та, 2005. -354 с. - (Серия «Монографии»; вып. 13).

КБК 5-7511-1913-4

В монографии анализируются аксиологические аспекты русской языковой картины мира: спектр общих и частных оценок, выражаемых единицами различных языковых уровней: в лексике, в моделях морфологической и семантической деривации. Фрагменты русской ценностной картины мира представлены в динамике их исторического становления и развития, синхронной динамике дискурсивной вариативности. Для преподавателей, аспирантов, студентов гуманитарных специальностей.