© И.И. Чесноков, 2007

КОНЦЕПТ МЕСТЬ КАК ЭПИЦЕНТР ВИНДИКТИВНОГО ДИСКУРСА

И.И. Чесноков

Настоящая статья посвящена представлению эмоционального концепта месть в качестве биологически детерминированной и социально обработанной модели поведения, которая рассматривается в контексте социального взаимодействия, то есть с точки зрения ее целевой установки, а также стратегий, тактик и форм их вербального выражения.

Концепт месть, являясь источником социальной активности человека, находит свое выражение не только в предметно-практической, но и в возникшей на ее основе знаковой, в том числе и речевой, деятельности.

В связи с этим уместно вспомнить общеизвестный тезис о том, что человек, обругавший своего обидчика, вместо того, чтобы размозжить ему голову камнем, заложил основы нашей цивилизации.

Мог ли этот человек действовать иначе? Мог, поскольку неблагоприятное событие (фрустрация) согласно неоассоциативной когнитивной модели агрессии 1 порождает эмоциональное состояние, складывающееся поначалу из двух побудительных реакций - борьбы и бегства, в результате взаимодействия которых существующие в невыделенном виде отрицательные эмоции направляются в русло более конкретных эмоциональных состояний - зачаточного гнева или зачаточного страха. Чтобы выделить эти зачаточные ощущения в более сложные эмоциональные состояния, происходит дальнейшая когнитивная обработка изначальной побудительной ситуации, потенциально возможных последствий, воспоминаний о подобных ситуациях в прошлом и социальных норм, связанных с выражением различных эмоций. А поскольку все составляющие такого состояния находятся в сложных и противоречивых связях, то дальнейшие действия индивида определяются тем, какой комплекс чувств, объединенных общей модальностью борьбы или бегства, окажется превалирующим.

При определенных обстоятельствах отражение субъектом объекта (источника фрустрации) может принимать формы столь сильного аффекта - страха, что операциональное мышление оказывается подавленным простейшей (биологически детерминированной) реакцией - бегством. Такой способ разрешения ситуативного конфликта с точки зрения эволюционного отбора не мог стать и не стал доминирующим, так как приводит к гибели или оттеснению вида/особи в самую неблагоприятную зону жизненного пространства. Однако редуцированный вариант «фобоса», или скрипта слабого, - подчинение воли сильного - остается необходимой психологической составляющей образования социальной иерархии, и еще на биологическом уровне вырабатываются особые ритуализованные жесты умиротворения 2. Вербально-семантической проекцией этих жестов впоследствии становятся коммуникативные тактики кооперативного конформиста: поддакивание, утешение, комплимент и др., которые в реальном общении обычно выглядят как имитация (в той или иной степени убедительности) настроенности на коммуникативного партнера 3.

Гораздо более значимым для выживания индивида во внутривидовой конкуренции оказывается общебиологическое предписание, именуемое инстинктом агрессии, на базе которого формируется ситуативная эмоционально-когнитивная доминанта (месть), представляющая собой комплекс чувств - мыслей -побуждений, объединенных общей модальностью ведения борьбы 4. Эмоциональным фоном отражения объекта в сознании субъекта при этом является чувство гнева, играющее роль связующего звена между перцепцией негативного воздействия и ответной виндик-тивной реакцией. На таком эмоциональном фоне в сознании субъекта активируется скрипт, который направляет его виндиктивную

реакцию на источник фрустрации. Завязке скрипта при этом соответствует момент фиксации субъектом некоторой критической точки в поведении угрожающего объекта, сигнализирующей о том, что надо предпринимать конкретные контрмеры (напугать; оттолкнуть, ударить, убить), сферой приложения которых следует считать коммуникативное пространство, которое субъект стремится преобразовать таким образом, чтобы между ним и источником угрозы была установлена некая зона безопасности. Развязке скрипта и цели предписываемой им деятельности соответствует момент устранения угрозы и связанного с этим установления границы, отделяющей свое (безопасное) от чужого (враждебного). Необходимость в такой деятельности возникает всякий раз, когда происходит столкновение особей одного вида, ведущих борьбу за жизненное пространство.

Частотность подобного рода жизненно значимых ситуаций обусловливает устойчивый характер названной эмоционально-когнитивной доминанты, которая вызывается в поле внимания всякий раз при адекватном раздражителе и превращается таким образом в стереотип сознания, представляющий собой модель поведения, связанную с упоминавшейся выше целевой установкой, а также стратегиями устрашения и перверсии (от лат. регуе^о - «губить, портить»), обеспечивающими ее реализацию. Можно сказать, что в данном случае мы имеем дело с фиксированным отражением в сознании человека деятельности, «продукты которой выступают в роли предметов, удовлетворяющих определенным потребностям»5. Такого рода феномен применительно к взаимодействию людей на вербально-знаковом уровне определяется как «единица ментально-лингвального комплекса представителя определенной этнокультуры, реализуемая в речевом общении в виде нормативной локальной ассоциации к стандартной для данной культуры ситуации общения»6. А по мнению профессора В.В. Красных, подобные ментальные образования следует считать «стереотипами поведения, хранящимися в сознании в виде штампов сознания и выступающими в роли канона»7; они, как считает ученый, «предствляют собой инварианты деятельности, определяют коммуникативное

(и в том числе - вербальное) поведение в той или иной коммуникативной ситуации». Если исходить из определения канона как твердо установленного, традиционного, общепринятого правила или нормы, в соответствии с которой осуществляется деятельность 8, то можно предположить, что канонизация виндиктив-ного речеповедения (и сопровождающей его паралингвистической деятельности) достигается путем регулярного использования субъектом спроецированных с его предметно-практической деятельности на вербальнознаковый уровень стратегий устрашения и перверсии (последняя приобетает здесь имя «проклятье»), на базе которых, в свою очередь, развиваются речевые тактики угрозы, а также изгнания, поругания и злопожелания.

Под стратегией в данном случае понимается генеральная линия поведения, обеспечивающая достижение поставленной цели, а под тактикой - прием реализации выбранной линии поведения, который совпадает с речевым актом 9.

Объективация названных стратегий и тактик в процессе коммуникации предполагает оперирование языковыми и экстралингвис-тическими средствами, то есть осуществление осознанной и целенаправленной деятельности, которая по прагматическим параметрам определяется в настоящей работе как виндиктивный дискурс (ВД).

Употребление термина «дискурс» в контексте излагаемой концепции не противоречит, как представляется, ни лингвофилософскому пониманию обозначаемого им феномена, согласно которому это конкретизация речи в разных модусах человеческого существования 10, ни его культурно-ситуативной интерпретации, в которой он предстает как связный текст в совокупности с экстралингвистическими -прагматическими, социокультурными, психологическими и др. - факторами; текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемая как целенаправленное, социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах) 11.

Прилагательное «виндиктивный», как и любое другое слово, специфицирующее понятие «дискурс», указывает на природу определяемого им феномена. «Легко видеть, - пи-

шет П.Б. Паршин 12, - что специфицирующее определение (генетивное или агентивное) указывает либо на физическое лицо, либо на группового агента социального действия, либо на некоторую социально значимую категорию, которая на поверхности может выступать как предмет обсуждения (например, ответственность), но с большим успехом может быть описана как метафорический агенс, «передающий» некое сообщение своим партнерам по коммуникации - какой-то части общества или обществу в целом. Например, дискурс ответственности - это не столько то, как говорят

об ответственности, сколько то, как социальная категория «ответственность» проявляет себя в коммуникативных формах («то, как говорит ответственность»); политический дискурс; это, грубо говоря, «то, как говорит политика» (если угодно, «политики», «в политике»), научный дискурс XIX века - это «то, как говорила наука XIX века», и т. п. В контексте выше изложенного можно сказать, что ВД -это то, как говорит месть устами обобщенного агента социального действия в данной лин-гвокультуре.

ВД, как и любой другой вид вербальнознаковой деятельности, с учетом сложившейся в современном языкознании традиции можно рассматривать как единство процесса и результата 13.

ВД как процесс предствляет собой текущую в конкретной ситуации общения речевую (и паралингвистическую) деятельность, связанную с выбором и аранжировкой имеющихся, а также производством новых языковых и экстралингвистических средств, адекватных ее цели, стратегиям и тактикам. Эта деятельность возникает вследствие реакции единого психофизиологического организма на некое неблагоприятное событие (фрустрацию), питается энергией ситуативной доминанты -чувствами гнева, ненависти, презрения, раздражения и пр. - и завершается вместе с угасанием названных чувств. Но поскольку конкурентная борьба, столкновения индивидов, отстаивающих в ней свои права, и свойственные конфликтным ситуациям виндиктивные речевые (и паралингвистические) реакции сопровождают всю историю развития человеческого общества, то и ВД в данном контексте может быть охарактеризован как про-

цесс перманентный или как одна из констант психической и социальной активности людей в ценностно-коммуникативном пространстве.

ВД как результат - это совокупность порожденных в процессе коммуникации текстов. Под текстом в данном случае понимается объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и цельность. Созданные тексты в тех или иных своих модификациях или фрагментах включаются в дискурсивную деятельность на последующих этапах ее развития и, закрепляясь в языковом сознании носителей данной лингвокультуры, превращаются в устойчивые единицы опыта виндиктивного речеповедения. К таким единицам относятся устойчивые сочетания слов: показать где раки зимуют, дать прикурить и др., которые используются в тактике угрозы; иди к черту, в баню и др., которые обеспечивают реализацию тактики изгнания; чтоб ты сдох, ни дна ни покрышки и др., употребляющиеся в тактике злопожелания; а также масса инвекивных номинантов - мразь, негодяй, стерва, мымра и др. - главных смыслообразующих компонентов тактики поругания.

При таком понимании ВД закономерно встает вопрос о соотношении его креативной и репродуктивной составляющих. Этот вопрос представляется актуальным не только в связи с описанием ВД, но еще и потому, что он поднимается учеными в более широком контексте - применительно к речевой деятельности в целом, то есть как процессу порождения и восприятия речевых произведений, и не находит и по сей день однозначного ответа.

Дело в том, что в дискуссиях о соотношении творческого и репродуктивного начал в речевой деятельности ученые занимают порой диаметрально противоположные позиции. Одни считают, что осуществление речевой деятельности предполагает производство и интерпретирование новых высказываний, с которыми говорящий (реципиент) никогда ранее не встречался, и потому речевая деятельность является творческим процессом создания уникальных комбинаций единиц речи 14. Прямо противоположную позицию в этом вопросе занимает Б.М. Гаспаров, который счи-

тает, что в основании мнемонического владения языком лежат коммуникативные фрагменты (КФ), предствляющие собой «отрезки речи различной длины, которые хранятся в памяти говорящего в качестве стационарных частиц его языкового опыта и которыми он оперирует при создании и интерпретации высказыва-ний»15. КФ, по мнению ученого, - «это целостный отрезок речи, который говорящий способен непосредственно воспроизвести в качестве готового целого в процессе своей речевой деятельности и который он непосредственно опознает как целое в высказываниях, поступающих к нему извне». В этой связи он даже выдвигает тезис о том, что языковая память выносит те или иные коммуникативные фрагменты на поверхность сознания, поскольку в своем предыдущем языковом опыте человек либо сам употреблял их в своей речи, либо встречал в устных или письменных текстах, с которыми ему приходилось соприкасаться. А потому, как он считает, «вся наша языковая деятельность - и содаваемая, и воспринимаемая нами речь - пронизана блоками-цитатами из предшествующего языкового опыта». Аналогичных взглядов на речевую деятельность, надо заметить, придерживаются и другие ученые, как отечественные, так и зарубежные 16. Вместе с этим существует и менее радикальная точка зрения на обсуждаемый вопрос, которая принадлежит И.Н. Горелову и К.Ф. Седову 17: «Речевая деятельность человека строится главным образом на использовании готовых коммуникативных единиц. Формируя высказывания, мы обязятельно прибегаем к схемам, шаблонам, клише. А без овладения жанрово-ролевыми стереотипами общения, в которых языковые единицы достаточно прочно увязаны с типическими ситуациями, взаимодействие языковых личностей было бы затруднено. И все же... допустимо говорить и об эстетических элементах обыденной каждодневной коммуникации. Своеобразие живого разговорного общения как раз состоит в том, что трафаретность и шаблонизация сочетаются в нем с отчетливо выраженной установкой на творчество».

Принимая и развивая последнюю точку зрения, хотелось бы отметить, что рассуждения упоминавшихся ранее ученых о соотно-

шении креативной и репродуктивной составляющих речевой деятельности в ее глобальном аспекте вряд ли вполне корректны. Ведь последняя всегда осуществляется в том или ином модусе социального взаимодействия, и одна и та же речевая структура (или КФ по Б.М. Гаспарову) может быть использована в совершенно разных коммуникативно-прагматических целях.

Сравните высказывание «Береги себя!» как пожелание добра и как выражение угрозы.

Очевидно, что в первом случае мы имеем дело с «цитированием», а во втором - с «творчеством», если, конечно, под последним понимать употребление высказываний в несвойственных им прагматических функциях. И определяем мы это лишь потому, что в нашем сознании есть поведенческие стереотипы и традиционные либо нетрадиционные формы их презентации. Но поскольку каждый поведенческий стереотип может быть выражен и в тех, и в других формах, то и дискурсивная деятельность по их объективации (включая и концепт месть) может быть охарактеризована как принципиально креативно-репродуктивная.

Вместе с этим, учитывая расплывчатость понятий креативность и репродуктивность (применительно к речевой деятельности), а также то, что в процессе объективации виндиктивных речевых тактик воспроизводятся не столько готовые высказывания, сколько отдельные (пусть и главные смысловые) их компоненты, при описании ВД было бы целесообразней говорить о продуцировании риту-ализованных (и стандартизированных этими компонентами) и косвенно-производных форм выражения концепта месть в коммуникативном поведении. Описание процессов ритуали-зации (стандартизации) и косвенно-производной презентации ВД является отдельной, требующей специального рассмотрения, проблемой, решение которой позволило бы выявить общие социально-психологические закономерности формирования дискурсивного сознания и речевого поведения носителей русской лин-гвокультуры.

Итак, концепт месть как поведенческий стереотип требует своего выражения в вербальных (и паралингвистических) формах. ВД - креативно-репродуктивная деятельность с языковыми и экстралингвистическими со-

ставляющими, удовлетворяющая эту потребность. Текст (высказывание) - вербальная форма выражения концепта, которая может быть ритуализованной и косвенно-производной.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Berkowits L. Aggression: Its causes, consequences and control. Phyladelphia, PA, І993.

2 Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). М., І994. С. ІІ4-І43.

3 Седов К.Ф. Дискурс и личность. М., 2004.

С. 90.

4 Ухтомский А.А. Доминанта. СПб., 2002; Шаховский В.И., Чесноков И.И. Фрустрации - эмоции - дискурс (к теории виндиктивного дискурса) // Языковая личность в дискурсе: Полифония структур и культур. М.; Тверь, 2005.

5 Рыжков В.А. Регулятивная функция стереотипов // Знаковые проблемы письменной коммуникации: Межвуз. сб. науч. трудов. Куйбышев, І985. C. І5-І6.

6 Прохоров Ю.Е. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому языку иностранцев. М., 1996. С. 101.

7 Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? М., 2003. С. 232.

8 Там же. С. 3ІІ.

9 Подробнее о разграничении стратегий и тактик см.: Труфанова И.В. О разграничении понятий

«речевой акт», «речевой жанр», «речевая стратегия», «речевая тактика» // Филол. науки. 2001. N° 3; Макаров М.Л. Основы теории дискурса. М., 2003; и др.

10 См.: Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002. С. 276.

11 См.: Арутюнова Н.Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 136-137.

12 Паршин Б.П. Понятие идиополитического дискурса и методологические основания политической лингвистики. (Архив от 23 марта 1999 г.). Режим доступа: www.electronics.ru/biblio/lit/ parshin.htm.

13 См.: Brown G., Yule G. Discourse Analysis. Cambridge, 1983; Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. М.; Волгоград, 2000; Карасик В.И. Указ. соч.; Макаров М.Л. Указ. соч.; и др.

14 См.: Рябова Т.В. Механизм порождения речи по данным афазиологии // Вопросы порождения речи и обучения языку. М., 1967; Негневиц-кая Е.И. К проблеме психолингвистических оснований методики обучения второму языку // Проблемы психолингвистики. М., 1975; и др.

15 Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996. C. 110-119.

16 См.: Караулов Ю.Н. Типы коммуникативного поведения носителя языка в ситуации лингвистического эксперимента // Этнокультурная специфика языкового сознания. М., 1996; Фуко М. Археология знания: Пер. с фр. Киев, 1996.

17 Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. М., 1997. С. 137-138.