Ю.А. Эмер

ЧАСТУШКА КАК НАРОДНАЯ РЕФЛЕКСИЯ ЦЕННОСТНОЙ СИСТЕМЫ

Рассматриваются ценностные модели мира, функционирующие в частушке. В исследовании раскрывается значимость концепта «власть» в системе эстетического воплощения ценностного мировосприятия современного «фольклорного сознания».

Конец ХХ - начало ХХ1 в. в России - время общественных потрясений, ломки стереотипов, идеологической и экономической неопределенности, складывания новых общественных отношений, переосмысление культурных ценностей и установок. На протяжении этого времени ситуация в стране менялась неоднократно, что привело к противоречивой оценке и советского прошлого, и событий, которые произошли в 1980-1990-х гг.: перестройка, распад СССР, путчи 1991 и 1993 гг., приватизация, экономические реформы. Человеческое сознание в любой переломный момент пытается выработать собственную идеологию выживания, вырвавшись из идеологического хаоса, выстроить систему ценностных ориентиров, опираясь и на традиционную, проверенную веками, культуру и советские, ставшие привычными, принципы, ориентируясь при этом на новое, ассоциируемое с западным. Сознание постсоветского человека ХХ1 в. есть постмодернистский коллаж, поскольку «принципу сменяемости в материальной культуре противостоит принцип наслаивания в культуре духовной» [1. С. 46]. Все эти искания, попытки выстроить новую систему ценностей отражаются в первую очередь в поведенческих и речевых практиках индивидуума, в искусстве, наивной и массовой литературе, в фольклоре. Фольклор как один из социальных институтов «управления человеческим поведением» [2. С. 89] организует и моделирует поведение человека в разных ситуациях, предлагая ему образцы поведения и психологических реакций, т.е. собственную систему ценностей.

Как и другие формы культуры, фольклор динамичен по свое природе, он отражает изменения, происходящие в обществе, фиксирует интериорное сознание. В настоящее время принято говорить о существовании нескольких фольклорных систем. Одна из них «принадлежит среде с господствующим фольклорным сознанием и фольклорным способом сохранения и передачи культурной традиции. Другая функционирует в среде, культура которой определяется письменной, «ученой» традицией» [3]. В отличие от традиционного, «современный» фольклор, в частности его текстовая составляющая, рассчитан на определенную аудиторию, дифференцированную по возрастному, половому, профессиональному и другим признакам. «Современный» фольклор представляет собой «монтаж образов, стереотипов, формул, пришедших из различных письменных, устных, визуальных источников информации» [4].

Взгляд на фольклор как особый тип коммуникации (см. работы Ю.М. Лотмана, В.Я. Проппа, Д. Бен-Амоса) позволяет обратиться к фольклорному жанру как миромоделирующей системе, по словам М. М. Бахтина, «форме видения и осмысления действительности», как вербальному оформлению типичной ситуации социального взаимодействия людей (работы В.В. Дементьева, К.Ф. Седова), модели, с помощью которой

человек реализует свое речевое намерение, замысел (по М.М. Бахтину), как к специфическому воплощению социально обусловленных когнитивных установок.

Обратимся к жанру частушки, активно функционирующему и в современном фольклоре. Востребованность жанра в праздничном, политическом дискурсах обусловлена ее специфическими особенностями.

Собиратели и исследователи частушек неоднократно подчеркивали, что это жанр традиционного фольклора, позволяющий публично обсуждать наболевшее: человеческие взаимоотношения, социальные события -все, что так или иначе не соответствует норме, все, о чем не принято говорить открыто (см. работы С.Б. Адоньевой, В.С. Бахтина и др.). Благодаря частушке традиционное общество осуществляет контроль над молодежью, ее взглядами, поведением, пониманием и следованием норме. Коммуникативной функцией частушки как речевого фольклорного жанра - сообщить коллективу о своем отношении к событию - объясняется и формально-содержательная структура жанра, и специфика образа говорящего и слушающего.

Говорящий (исполнитель частушки) в редких случаях является ее автором, при этом каждый исполнитель несет ответственность за спетое, он сам подбирает текст, подходящий данной ситуации, выражающий его настроение и позицию. С другой стороны, поскольку это жанр фольклорный, говорящий, исполняя тот или иной текст, созданный и функционирующий по законам жанра, делит ответственность за сказанное с коллективом, традицией. Обязательная публичность частушки предполагает, что у нее есть и «прямой адре-сат»/слушатель, на кого непосредственно направлено сообщение-текст, и «коллективный адресат» - аудитория, которой предлагается «авторский» взгляд на события. Активная жизнь жанра на протяжении середины

ХХ - начала XXI в., имеющего не только устное, а преимущественно письменное бытование, в первую очередь обусловлена социально-культурным контекстом. Анонимное творчество в России подготовлено длительным господством тоталитарной системы, зорко отслеживающей любое проявление вольнодумства. Наравне с анекдотом, интеллигентским жанром по своей природе, частушка (мы можем говорить о функциональном сближении данных жанров в настоящее время) становится способом противостояния официальной власти, она участвует в создании «альтернативной» ценностной картины мира, откликаясь на события «здесь» и «сейчас».

В основе частушки лежит «карнавальное» начало, превращение нормативной ситуации в анормативную. Диалог с нормой в данном жанре способствует утверждению общепринятых коллективных ценностей, правил поведения в социуме. Формально это выглядит как проявления индивидуального начала: У меня миленков

семь. / Семь и полагается: / Если пятеро уйдут, / Два других останутся. Традиционное сознание рассматривает описанную ситуацию как ненормативную, частушка же, выстраивая «антинорму», тем самым подтверждает общефольклорную норму.

Как быстрый способ реагирования на общественные изменения частушка стала активно использоваться и в советском, и в современном агитационном дискурсе: от стилизаций Д. Бедного, стенгазет, агитбригад до Интернета, СМИ (например, конкурс частушек, проведенный «Единой Россией» в преддверии выборов). Тематика частушки, с одной стороны, не ограничена, но реально в кругу рассматриваемых тем проявляются определенные тематические приоритеты, обусловленные средой бытования частушки. Так, в традиционном фольклорном дискурсе, а также современном праздничном дискурсе значительная часть частушек - любовные: (Говорят, что я горда, / Это - правда, это -да. / С нелюбимым разговаривать / Не буду никогда // Меня милый умолял / Быть ему лишь верною, / А в блокнотик записал /В списке двадцать первою). Отметим, что сохраняя основные принципы воплощения событийной канвы любовных частушек: ролевой состав (милый/милая/соперница/родители), способ описания взаимоотношений «от противного» (антинорма/норма), текст частушки все чаще конструируется, живет по законам анекдота - яркого представителя современного фольклора. Все чаще частушка превращается в некоторое театральное действо, где разыгрывается минидрама, фарс, где есть свои герои, наделенные голосами, и рассказчик, повествующий о событиях, характеризующий героя, оценивающий его действия: На охоту пошел зять, / Позабыл бутылку взять. / Возвратился и сказал: / - Лучше б я ружье не взял! // К нам приехали крутые / Руки все с наколками: / - Говорят, у вас зарплату / Выдавали телками? Коллажиро-ванность, свойственная постмодернисткому сознанию, наслаивание элементов предыдущих культур на существующую теперь, находит отражение и в современном фольклоре: в текстовых моделях, образно-поэтической и символической системах.

Меньшее количество частушек, по сравнению с любовными, фиксирует социальную проблематику разного уровня: от взаимоотношений внутри фольклорного коллектива (например, отношение к сплетням и др.) до особенностей политического устройства государства (образование колхозов, проблемы социального неравенства и др.). В современном фольклорном дискурсе, в зависимости от среды функционирования: сайт политика, сайт его оппозиции в Интернете; газета, объявляющая конкурс на определенную тему, праздничный дискурс - оцениванию подвергаются как любовные, так и социально-бытовые, политические отношения. Отметим, что во всех рассмотренных случаях ярко прослеживаются следы «советского прошлого», эта составляющая является одной из основных миромоде-лирующих категорий для современной частушки.

Ценностная система, свойственная традиционной культуре, безусловно, сохраняется, поскольку общечеловеческие ценности неизменны. Концептуальная система современных частушек (от 1980-х гг. до настоящего времени) расширяется, появляются концепты,

неактуальные в прошлом: «экономика», «здоровье» и др., модифицируются концепты «власть», «политический режим», «политический лидер» и др.

Концепт «власть» занимает центральное место при описании институционального дискурса, в первую очередь политического (работы М.В. Гавриловой, М.В. Ильина, В.В. Колесова, Е.И. Шейгал). Однако власть становится объектом рефлексий и в фольклорном дискурсе, оценка власти в фольклорных текстах отражает взгляд определенного культурно-языкового сообщества, демонстрируя относительную стабильность и одновременно изменчивость восприятия власти «простым» человеком в зависимости от социально-политической ситуации. Отметим, что наблюдения, сделанные исследователями на материале словарей русского языка, политических текстов (см. работы вышеназванных исследователей), находят подтверждение и в нашем материале.

Культурно-идеологические представления народного сознания советской эпохи на сегодняшний день изучены недостаточно, при господстве официальной коммунистической идеологии у народа выработался свой комплекс идей, определявших его поведение, «народная идеология» не была примитивизацией марксистско-ленинской. Можно говорить о сосуществовании двух идеологических, ценностных систем в советском обществе, о двоемыслии: официальном и «народном». «Народная» советская ценностная система и получила отражение в фольклоре этого времени.

В результате экспедиций 50-70-х гг. ХХ в. (проводимых филологическим факультетом ТГУ), частушек, в которых обсуждалась бы тема власти, было зафиксировано небольшое количество. Текстами, где выражалась негативная оценка существующей власти, с «чужими» (собирателями) делились неохотно, страшась наказания, вспоминая 1930-е гг., распространенное «стукачество». Тоталитарный режим не способствовал активности прилюдного выражения рефлексий по поводу власти (Колхозники, канареечки, / Проработали все лето, / Без копеечки // Как во сталинском колхозе / Зарезали мерина, / Разделили все кишки, / Поминали Ленина // Ленин музыку играет, / Сталин пляшет трепака. /Развалили всю Россею /Два «веселых»...).

Тексты, прославляющие колхоз и советскую власть, как часть агитационного дискурса, воспринимались как нечто искусственное, лишь формально принадлежащее к данному жанру, поэтому их редко цитировали. Вероятно, изначально они предполагали сценическое исполнение. Отметим, что в силу убеждений, инерции (трудно говорить о причинах, они индивидуальны) некоторые информанты исполняли тексты, где власть, воспринимаемая как данность, оценивалась априорно положительно. В этих частушках власть ассоциируется с государственными лидерами, «мифологическими

символами», вызывающими у советского человека смешанное чувство обожания и ужаса (Ой, спасибо Ленину, / Ой, спасибо Сталину, / Ой, спасибо еще раз / За Советскую власть // По завету Ленина, / По закону Сталина, /Мы построили колхоз - / «Верный путь крестьянина»). Новые составляющие советского режима также активно обсуждаются в частушке (Посадила под окошком / Я на память пять берез, / Это память с того года, / Как вступила я в колхоз // Жизнь зажи-

точна в колхозе, / Все работа наших рук. / Так сказал товарищ Сталин, / Наш рабочий вождь и друг). В подобных текстах утверждение «правильности», положительности данного способа организации жизни реализуется с помощью ценностно нагруженных лексем память, зажиточная (жизнь), Сталин.

Частушке свойственно оппозиционное строение: сравнение, противопоставление важных составляющих модели мира. Колхоз как знак советской действительности предстает как идеальный мир в противовес прошлой жизни: единолична/колхоз, лапти/туфли (Единолична была, / Лапти носила, / А вступила в колхоз, / Туфли запросила). При этом жанровые установки частушки - изображение антинормы/ирреального для описания идеальной модели мира, актуализация общей апперцепционной базы, ориентированность на достижение комического эффекта - позволяют и в этих текстах увидеть многозначность оценок описываемой ситуации (Как вступили мы в колхоз, / Сразу в гору прянули: / Раньше ели только хлеб, / А теперечь пряники // Ох, Семеновна, / Моя милая, / Не ходила в колхоз, / А ты ленивая). Так, название колхоза «Верный путь крестьянина», пряники как символ сытой жизни, оппозиция хлеб/пряники как нарушение порядка жизни, чередования будней/праздников, лень как характеристика единоличника демонстрируют несоответствие описываемых событий реальной ситуации.

В 80-90-е гг. ХХ в. количество частушек о власти значительно возрастает, причем эта тема рассматривается сквозь призму материального положения человека (При застое плохо жили, / О еде мы не тужили. / А теперь голодные, / Но зато - свободные! // Нету мыла вымыть рыло, / Нету чая в чайник класть. / До чего ж у нас родная, / Замечательная власть!). Восприятие власти как силы, которая должна заботиться о «простом человеке», но противостоит ему, господствует и в это время. В результате затягивания реформ, отсутствия позитивных изменений в повседневной жизни человека массовое сознание полагает, что советская система сама по себе была не так уж и плоха. Для частушек этого времени также характерно противопоставление раньше - теперь. Застой воспринимается как «лучшее время», время достатка и равенства (В синтепоно-вом пальто / Сразу видно, кто есть кто. /А в дубленке на меху / Сразу видно «who is who»).

Политический режим, ограничения свободы слова и другие его «издержки» достаточно быстро изживаются в сознании, вытесняются из него как травмирующие обстоятельства. Противопоставление голодные - свободные свидетельствует о неактуальности, вторичности категории свободы в сознании этого времени. Свобода в сознании человека сводится к свободе действий, ослаблению давления власти, идеологии. Политическая неактивность, сформировавшаяся к этому времени, привычка людей жить в условиях несвободы, оппозиции к власти, удовлетворение потребности в независимости в кухонных разговорах, анекдотах, частушках приводит к обесцениванию данного понятия. К тому же, по данным языкового отражения русского национального сознания (см.: [5]), свобода, в отличие от воли, «предполагает ... порядок, но порядок не столь жестко регламентированный <...> свобода связана с нормой, законностью, правопорядком.» [5. С. 361-363],

т. е. связана с властью, которая и берет на себя функции обеспечения «правильного порядка» жизни.

С конца ХХ в. в частушке оцениванию подвергается проявление власти в разных сферах человеческой деятельности: политическая, президентская, экономическая и т.п. Негативно оцениваются действия власти как таковой: от президента до местных властей, правоохранительных органов (Юн, кудряв, хорош собой, / Как цветочек аленький, / Только выпал срок ему - / Не большой, а маленький //Жириновский обещает: / Всех от голода спасу! / Стариков я сдам на мясо, /А старух на колбасу! // Если б дали депутатам, / Как у всех у нас, зарплату, / То жевали б депутаты /На обед свои мандаты // Иномарку мэр купил / На жалкие копеечки. / Видно, сорок лет копил, / Продавая семечки // В детстве мальчика, бывало, / Мать милицией пугала. / Вырос мальчик, словом «мать» / Стал милицию пугать). Концепт «политический лидер», тесно пересекающийся с концептом «власть», заслуживает отдельного исследования. Отметим, что каждый из руководителей государства, яркие политики (Жириновский, Черномырдин, Гайдар) были оценены в частушке. Политик оценивается через поступки, оставившие след в экономической, политической жизни страны («Ой, Никита ты, Хрущев, /Кукуруза нам на що?/ Будем столько ее жрать - Станем кукурузой ср. ть!» // «Весь в делах, в политработе / О земле Малой в заботе, / Он и добрый, он и нежный / Из морпеха - Ленька Брежнев!» // Что же ты наделала, /Голова с проталиной: /Всю Россию развалил, / А свалил на Сталина).

Государственный лидер, как и вожди партии, воспринимается как «хозяин» власти, диктующий народу свою волю, а не как персонификация института власти (Ехал с милкой с бодуна / Я на тачке в Мневники, / Слышал, Вова Диму на / Значил нам в преемники // Мне ми-леночек поведал / Про большую акцию: / Путин подобрал «Медведу» - / Персонификацию). Противостояние власти и человека из народа, характерное для советского времени, продолжается, к тому же разрыв между властной верхушкой и человеком увеличивается. Обсуждение власти и личностей политиков в настоящее время часто происходит через актуализацию составляющих советского режима, оценивающихся отрицательно (Мы за Путиным идём, / Значит будет всё путём! / А кто думает иначе - / В «Тишине Матросской» плачет! //Я вот срока третьего / Не боюсь нисколечко, / Верю я в Медведева / Дмитрия Анатольевича // Как же нам не веселиться, / Не грустить от разных бед; - / Раньше был он КГБистом, /А теперь он президент).

Можно говорить о сохранении базовых установок в отношении к власти: далекая от народа, непоследовательная, беспомощная, прагматичная, не желающая и не умеющая обеспечить достойный уровень жизни населению. Экономическая составляющая вообще оказывается одной из основных в ценностной народной шкале. В частушках 30-х гг. ХХ в. и первого десятилетия

XXI в. любой политик, любое событие в жизни страны рассматриваются сквозь призму уровня жизни населения (В экономике подъем - / «Ножки Буша» все жуем. / Поднимаемся все выше - Почему ж худые крыши? // Перестройка, перестройка / Принесла нам горя столько. / Денег нет и на штаны, / Нищий как после войны //

Так прибавили квартплату, / Ну а пенсия мала. / И квартиру я в аренду / Вместе с дедом отдала. // Президент, поев икорки, / Лихо мчит на лыжах с горки, / Мы же - корочки едим, / В новостях за тем следим...). Проанализированный материал позволяет говорить о парадоксальности постсоветского сознания: при принятии идей рыночной экономики - отрицание принципов рыночного распределения (деления общества на бедных и богатых, отрицательная оценка банкиров, предпринимателей); желание вернуть порядок и законность - признание возможности нарушить его для личной выгоды (Каждый хочет в депутаты, / Лишь оклад бы получать. / А что делать там он будет, Ничего нам не понять. // Денег дашь врачу - полечит, /Все вниманье обратит /А не дашь - так покалечит, / В инвалида превратит. // Мой миленок - мафиози, / Третий день лежит в навозе, / Изменю законы так, / Будет в Думе заседать).

Активное обсуждение в частушках экономической ситуации в стране также объясняется неясностью для большинства людей проводимых властью экономических реформ, в результате которых большая часть населения оказалась на грани выживания (Утром рано на рассвете / Ко мне пенсия пришла. / Не сберег ее, голубку, - / Две недели прожила. // Завтра праздничек престольный, / Приглашаю на обед. / Хорошо повеселимся - /Я купила «Китикэт»).

Безусловно, разрушение советской системы привело к отказу от «концептуальной идеи социализма», однако многие из «советских идей» трансформировались обыденным сознанием, превратились в стереотипы, которые оказались живучи и в постсоветскую эпоху, они стали способом адаптации к новым условиям. Так, в Советском Союзе важнейшим элементом государственной идеологии являлась оппозиция «мы-они». Образ врага, имевшего обобщенное название - Запад, получил воплощение и в искусстве, и в СМИ. Для народного сознания Запад амбивалентен. Он есть воплощение материального благополучия, технического прогресса, с одной стороны, и угроза независимости, самости России - с другой (Мы закусываем луком, / А они - бананами. / У них виски пьют из рюмок, /А у нас - стаканами! //Заграница присылает / Тряпочки да ниточки. / За границу уплывают / Золотые сли-точки // За Америкой бежали / Спотыкаясь, долго мы. / Наконец ее догнали / И взмолились: «Дай взаймы!» // Пойду выйду на крыльцо, / Посмотрю на небо. / Не летит ли друг наш Клинтон, / Не везет ли хлеба? // Вот и стала былью сказка, / Есть, чем Запад удивить! /Мы в набедренных повязках /Будем по миру ходить). Сравнение себя с Западом становится в частушке способом самоописания и способом самоутверждения (лук - банан, рюмки - стаканы). При этом в частушках 1990-х гг. прослеживается разрушение советских представлений о России как вели-

кой державе, равной Америке, критерием отнесения к супердержаве становится все тот же «высокий жизненный уровень населения».

Конкретно-ситуативная зависимость обусловливает подробную прописанность бытового фона частушки, выраженного в активном использовании единиц, называющих бытовые реалии - предметы одежды, быта, транспорт и др. Часто именно они, коннотативно нагруженные, становятся символом советской действительности, передают отношение и к прежнему, и к новому режиму (Я жену свою Алену / Полюбил за личико. / Она носит панталоны / Фирмы «Большевичка». //Говорила баба деду: /- Ты купи мне, дед, «Победу»! /А не купишь мне «Победу» -/Я уйду к другому деду! //Почему калош не стало? / Их не стали продавать? / Просто стали всю резину / Против СПИДа надевать).

Таким образом, постсоветское народное (массовое) сознание характеризует приверженность стабильным социальным ценностям. «Народный социализм» можно рассматривать как некоторый самостоятельный культурный комплекс, существующий параллельно с официальным и претерпевающий изменения на разных этапах развития России. Фольклор отражает все этапы превращения официальной советской идеологии в «народную технологию выживания», фиксирует представления о нормах поведения, ценностные установки «советского» и «постсоветского» человека. Идеализация советского прошлого во многом обусловлена психологическими особенностями человека, которому свойственно в прошлом видеть хорошее, к тому же при советской власти присутствовала стабильность качества жизни: при экономической «уравниловке» установка на равенство возможностей. В постсоветское время, в начале третьего тысячелетия, на смену технике выживания приходит техника достижения комфорта, но на бытовом уровне «советские идеи» в измененном виде продолжают существовать, хотя ушла общая «духовная» объединяющая идея, отсюда множественность поисков: от модернизированного коммунизма до религиозных систем. При внешнем, казалось бы, отсутствии политических амбиций, когда практически все политические проблемы обсуждаются сквозь призму экономических, стремление сохранить независимость в выборе, предотвратить возвращение к прошлому в политической жизни активизируется через ряд знаковых составляющих советского режима: отсутствие демократии, репрессии, формализм и т.д.

Таким образом, частушка, являясь хранилищем традиционных ценностных ориентаций, фиксирует процессы производства, взаимодействия культурных смыслов, изменения ценностного поля и утверждения системы ценностей на основе коллективных представлений.

ЛИТЕРАТУРА

1. Толстой Н.И. Язык и народная культура / Н.И. Толстой. - М., 1995.

2. Путилов Б.Н. Фольклор и народная культура / Б.Н. Путилов / Рос. АН. Музей антроп. и этнограф. им. Петра Великого (КУНСТКАМЕРА);

Отв. ред. А.С. Мыльников. - СПб.: Наука, 1994.

3. Неклюдов С.Ю. Несколько слов о постфольклоре / С.Ю. Неклюдов. - Режим доступа: htpp://www.ruthenia.ru/folklore

4. Богданов К.А. Прецедентные тексты в современном фольклоре / К. А. Богданов. - Режим доступа: htpp://www.ruthenia.ru/folklore

5. Шмелев А.Д. «Широта русской души» / А.Д. Шмелев // Логический анализ языка. Языки пространств. - М.: Языки русской культуры, 2000. -

С. 357-367.

Статья представлена научной редакцией «Филология» 29 мая 2008 г.